Долгое время я не осмеливался собрать разрозненные мысли, события, факты, имена воедино. Кому? Зачем? Я не мог не считаться с тем, что мой труд навряд ли станет общедоступным, хотя и удалось мне обнаружить и описать лишь крохотную толику того, что волновало и тревожило меня с юности, без чего, как убежден я, нельзя понять нынешнее общество, нельзя двигаться дальше, нельзя планировать и призывать. Дерево с подрубленными корнями чахнет, хиреет. Общество без памяти — сумасшедший дом. Общество без откровения — безверие и дурман. Общество...
Собрав материал, я боялся приступить к фундаментальным обобщениям, меня страшило, что готовые листы беспризорно заваляются в столе и никто никогда не прочтет их. Тех немногих, но неоспоримых фактов, что мне стали известны, хватало для воспроизведения картины происшедшего. Но дальше — больше. Если я закончу этот труд, мне неизбежно придется, начать новый, где — выводы, категоричные выводы! Я опасался, что они сделают меня человеконенавистником, равнодушным скептиком, считающим любое прогрессивное достижение животным приспособлением. Кто властен заявить, что он знает, когда и как нужно будет поступать соответственно этим выводам? Кто властен быть услышанным? И стоит ли доказывать истину, обнажать правоту, не лучше ли затушевать в памяти небольшой отрезок времени, плоские маски ничтожеств? И иногда я, исполненный бессилия и невоплощенной ярости, злобствовал в убеждении: истина для большинства — увесистый кусок хлеба,— да простит меня большинство, я пытаюсь быть откровенным.
Но в тот вечер я настроился во что бы то ни стало закончить заброшенное дело, увидеть его чистым, как лучший день осени, как небо, как жизнь, как есмь. И пусть прочтут немногие, я сделаю подарок одному Сергею, это будет мое возрождение, мой долг, моя борьба.
Мне удивительно легко писалось! Вина бездействования растаяла. Мысли приходили ясными, законченными, и радовала меня работа, и быстро летело время, и когда я, одухотворенный сладкой усталостью, лег в постель, меня, в предсонном забытьи, не мучил прежний кошмар - леденящие удары в дверь, разбросанные по полу птицы-листы, лай приказов и отец с дрожащими губами — исчезнувший навсегда.
Я просто уснул, сном хорошо и честно потрудившегося человека.
22. Физик и физическое
Время неслось стремительно и вдохновенно!
Нет, времени не было, были вечность, дело и свобода. Рассказывая детям историю предков, готовя обед, отвечая на вопросы, спрашивая, распоряжаясь и даже во сне — я помнил о главном.
Очень скоро я закончил первую часть и отпечатал ее. Были и выводы! Пока контуры будущих, бескомпромиссных — один, доиюньский этап.
Задыхаясь от гордого чувства итога, в зябком полусумраке комнаты я крестил свое новорожденное детище. Четверо гостей представлялись мне в этот вечер человечеством, а один из них был для меня всем — и судьей, и сыном, и истиной, перед которой бесполезно и нелепо лгать. Многолетние оковы робости и сомнений превратились в жалкий прах, в глупую детскую боязнь открыть дверь в темную комнату. Сказочный свет озарил дом, и он обрел реальные очертания, стал уютным, спасительным, и не пугали лица усопших, предостерегающие глаза предков в окнах траурных рамок.
— Да,— после длительного молчания веско и одобрительно протянул Рясов.— Многое ты, Аркадий Александрович, открыл. Я вот был, вроде, свидетелем, а цифр и имен таких не слыхал и предположить не мог, и таких хлопот за власть. Подозревать-то все подозревали, да только у них там своя жизнь, а у нас своя, и они нам о политическом мародерстве не докладывали. Жуткие образы употребляешь, однако.
- Художественно у вас во многих местах получилось, на ученый труд мало похоже,— не то одобрив, не то осудив, вставил Забавин.
- И прекрасно!— воскликнула Наталья Аркадьевна.— Верю, что художественным у Аркадия Александровича не искажено действительное. Сколько судеб! И каких людей повырезали! Вы давно это написали? Почему же скрывали?