- Нет, вчера закончил и сразу же вас созвал. Материал был и раньше, я его собирал лет пятнадцать, часть использовал, на остальном буду дальше писать.
- Совместно бы сесть да до косточек разобраться, что откуда взялось. А то мы все боимся, что не туда сядем... Архивчики-то тайну хранят, многое бы они приоткрыли. Неужели первые начинали зря?
- Выходит, Иван Павлович! И еще выходит, что мы безобразно слепы, что нас считают производителями и потребителями, которым должно работать и молчать, а знать необязательно. Недостойны мы, выходит, знать свое прошлое, недоразвиты!
- Да не горячись ты, Сергей! Действительно, всем знать ошибки не следует, не дозрел народ, ему и не любопытно прошлое. А заяви всем, что тогда получится?— философски вопросил Забавин,— Толчея пойдет, людям не во что верить будет. Что конкретно ты предлагаешь?
- Предлагаю? Куда мне предлагать? Я учитель, мне некогда ждать, покуда мои предложения рассмотрят, мне бы успеть дать осознать обманутым, что они хозяева истории и правды. Почему выдергивают цитаты и вдалбливают, что нужно смотреть так, а не эдак? Может быть, потому, что я пойму больше, чем те, кто не дает прочесть? Может быть, потому, что они сами топориками помахали? Или они боятся уступить нам свое место?
- Ну, это ты загнул!
- С чего ради загнул?— вмешался в разговор возмущенный Рясов.— Ты, Виктор, опасаешься до исходных категорий думать. Ты мне давал прочесть свой рассказ в этом, как его, альманахе. Так там у тебя все какие-то поддевочки, подколочки, намеки, мол, я хотел бы сказать так, но вы люди умные и сами понимаете, что нужно эдак. А кому нужно? Как это ты там спрашиваешь? Что выше — жизнь или судьба — демагогия да и только.
- Да вы все не так поняли!— покраснел Забавин.
- Почему же не так? Я тоже читала и злилась, что герой у тебя больно мудрый, работящий, думающий, прямо мраморный исполин, хоть сейчас на плакат, а в то же время ограниченный он и жалкий. А ты его и в идеалы навязываешь. Он же у тебя все острые углы обходит, он и не идеал вовсе, на животное больше похож, которого судьба побила. А больных животных всегда жалко:
- Не налетай ты на него, Наталья Аркадьевна,— заступился Вековой. Все-таки первая вещь, гонорар. По молодости в струю нужно было попасть, для этого тоже талант нужен — струю почувствовать.
- Я не собираюсь с вами соглашаться, тем более Наталья Аркадьевна твоими словами говорит, да и остальные!..
Наталья Аркадьевна покраснела и громко вызывающе рассмеялась.
- Дурачок ты, Витя, мы все говорим на русском языке и ты, кстати, тоже.
Вековой сказал примирительно, совсем беззлобно, но Забавина прорвало, он соскочил с дивана, взъерошился, как потрепанный, но готовый к бою петушок, подбоченился и заораторствовал:
- Я-то хоть это опубликовал, и люди читали! Они стали задумываться, сомневаться. Да я, может, своими недомолвками людей возбуждал и с мертвой точки сдвигал, в то время когда ты сжигал свои правдивые вещи, обращал их в пепел или складывал, чтобы их потом... сжигали другие. Вот тебе и награда за гордость! Да ты напиши так, чтобы люди видели действительное положение вещей, и тот, кому надо, поймет; главное — чтобы напечатали! А если так не можешь,
если у тебя один метод — в лоб, то к чему других винить, себя вини!
- Аллегория хороша не для всех тем,— сказал я,— есть области, в которых иносказание запутывает подход к истине.
- Да что вы — истина, истина! Как попугаи твердите об этой истине! Мы еще многое знать не знаем, нам нужно учиться, развивать свой интеллект, освобождаться от комплексности, а потом уже выдвигать претензии!
- А ты не обобщай, что за привычка — навязывать людям то, чего не хватает у себя?
- Ну, знаешь!— Забавин с ненавистью смотрел на Векового.— Ты хочешь быть первым любой ценой!
Никто не успел его задержать. Он стремительно выскочил вон и на мой окрик с крыльца, не оборачиваясь, небрежно и категорично махнул рукой.
Он мчался по улице, застегивая на ходу пальто, и конец его шарфа мотал из стороны в сторону ветер. Его отвергнутая фигура вызвала у меня жалость и досаду на наш ожесточенный спор.