- Вы, Аркадий Александрович, не переживайте, меня наоборот его гнев обрадовал. Он сам готов отказаться от этого альманаха, да как? Напечатанное, как бельмо... Он оживает.
- Самолюбив он очень,— качнул седой головой Иван Павлович.
- Но это неплохо,— заступилась Наталья Аркадьевна.
Иван Павлович согласился:
- Конечно, неплохо; плохо другое — в нем желание любым путем доказать свою исключительность; дай Бог, чтобы со временем оно переросло в действительную активность.
Рукопись я с некоторой торжественностью вручил Вековому, который зарделся и стыдливо посмотрел на Рясова. Иван Павлович добродушно сказал:
- Бери, бери, от души.
- А как же вы, Аркадий Александрович? У вас-то есть экземпляр? Вдруг... этот сгорит!
- Конечно, есть,— понял я причину волнения,— у меня и еще один есть — в голове, никто не выжжет.
- У Аркадия Александровича на исторические имена и даты память феноменальная. Вундеркинд!— похвалил меня Рясов.— Он помнит дни рождения, свадьбы, похороны царей, их преемников и близких родственников, как будто сам из царской фамилии происходит.
После его слов последовала небольшая пауза, каждый обдумывал смысл сказанного, и смысл этот каждому показался донельзя смешным, словно по команде мы дико захохотали: так бывает после длительного нервного напряжения или тревожного ожидания, когда сдает воля и критическая тяжесть духовных мук нейтрализуется здоровым очистительным смехом. Главное — вовремя остановиться.
У меня заколол правый бок, у Натальи Аркадьевны по щекам струились крупные слезы, Рясов больно ударился лбом о собственную коленку, Сергей Юрьевич задыхался от кашля, но стоило нам посмотреть друг на друга, попытаться сказать слово, сделать отчаянный жест, как дрожь пробегала по нашим телам, наэлектризовывала их энергией, и мы еще пуще давились собственным бессилием, зажмуривали глаза, раскрывали рты и уже не смеялись, а стонали, рычали, плакали.
Прошла истерика, истощились силы. Мы отдыхали. Блаженные, раскрепощенные позы. Подобное в последний раз я пережил в далекой юности.
- Плакать будем,— пролепетала Наталья Аркадьевна.
На комичный тон ее голоса один Рясов сумел булькнуть нечто ни на что не похожее.
Всем плакать не пришлось, а вот что случилось вскоре.
На следующий день Сергей Юрьевич по обыкновению оставался до позднего вечера в школе. В девять часов у него закончилась репетиция, а когда ребята разошлись, он отправился искать Рясова, спустился по ступенькам в подвал — света в мастерских не было.
Он был уже в двух шагах от лестничной площадки, когда за дверью кабинета физики услышал чьи-то голоса. "Наверное, факультатив",— подумал он и двинулся дальше, как вдруг его остановил полупросящий громкий шепот, который, без сомнения, принадлежал женщине:
- Да отпустите меня! Я вам рожу расцарапаю! Закричу!
Сергей Юрьевич дернул за ручку — дверь заперта, а голос Буряка глухо забулькал за нею:
- Ну зачем ты будешь кричать? Ты давно обо всем знаешь. Ну, ты же умница, у тебя же с Никифоровым было, ну, ну, было? Я знаю, зачем тебя мать в город возила. Ты хочешь, чтобы все узнали?
- Отпустите!— взмолился плачущий голос, и тут Сергей Юрьевич вспомнил, кому он принадлежал.
Десятикласснице Баксиной.
Я мимоходом замечу: Верочка числилась в школе разбитной и преждевременно созревшей девицей. Она причиняла немало хлопот учителям и несколько раз доводила Валентину Марковну до непедагогического бешенства. Верочка была единственной из старшеклассниц, кто не подражал Ксении Львовне, Валентина Марковна ее "презирала". Фтык ненавидела за "дезорганизацию уроков физкультуры". Верочка то и дело давала о себе знать, и в учительской о ее вызывающем поведении говорили ежедневно. Строптивость натуры, бесшабашная неуемность, неопределенность ума — все это заставляло ее ехидно дерзить и отвергать моральные требования взрослых, савинцы не раз ставили вопрос об ее исключении, а весною, когда Баксина окончила девятый класс, савинцы провели активную кампанию — что-то там разузнали об "аморальной жизни" Верочки, требовали общественного дознания и немедленного исключения. Конечно, если бы я получил официальное или, так сказать, явное подтверждение слухам, если б в это дело вмешалось гороно, то мне пришлось бы уступить. Но собирать судилище и выпытывать у Верочки какие-то щекотливые сведения, попросту нагло травмировать девушку, даже если бы подтвердились слухи, я не был вправе и не дал бы этого делать другим, что и заявил Валентине Марковне, для острастки намекнув ей, что мать Верочки, бухгалтер сельсовета, устроила бы не одним нам грандиознейшие скандалы. Савина, вспомнив о шумливой, пробивной защитнице любых прав — Баксиной-старшей, подумала, подумала и отступилась — в конце концов директору отвечать перед начальством, которое всегда можно проинформировать о "злоупотреблении властью конфиденциально".