- Где это — там?— помрачнел Буряк,— ты шути да не завирайся! Писака! Все жизнь делаешь, все спектакли стряпаешь! Все пыжишься да тужишься в нравственности преуспеть! А если человек в душе о том и мечтает, чтобы побольше сожрать, урвать да переспать, что тогда?! Ты оглянись, открой глаза, что ты все души людям бередишь! Есть один настоящий жизненный спектакль — блуд и убожество, ложь и клевета, а действующие лица — либо ублюдки, либо слепцы, в результате — ни комедии, ни трагедии — свинство и законы, законы и деловье. Совесть пробуждаешь? Ну давай, давай! Я вот, когда безусым был, на женское тело посмотреть боялся, пальцем дотронуться боялся. Что ты — это ведь королева! А пробил час, и понял, что дурак был, что меня просто потуже в этот твой корсет нравственности затянуть хотели, что королева эта одного жаждет, если и вида не подает.
- А, может быть, это ты хочешь, чтобы она именно такой была? Тебе-то так удобней, жаждешь-то больше ты. Ты сейчас Баксину уговаривал, а не она тебя.
- Милый мой, это с какой стороны посмотреть. Верочка еще та краля! Ты сам прекрасно видишь, брось! Сидит на уроке, ножку заголяет, к доске вызовешь — самочка. А сейчас на факультатив пришла — объясните, я не понимаю, а сама бедрами дрыгает и глазки закатывает. Я и объяснил... А ты треск поднял. Она в этих делах больше нашего преуспела, не сомневайся! Я же не дикарь какой-нибудь, мне девственности ни к чему, хватит, набаловался. Да что я
тебе объясняю, мальчик ты, что ли? Садись, Сергей Юрьевич, раз пришел!
Буряк взял Векового за локоть, но тут же быстро отдернул руку, потянулся, хрустнул сжатыми в замок пальцами, прошел в лаборантскую, поднял с пола книгу, сел к столу.
Верхний свет не горел, обстановку освещала небольшая настольная лампа, стоящая на другом столе среди тетрадей и приборов. Сергей Юрьевич прикрыл двери и занял место у огромного обшарпанного шкафа, прислонился к нему плечом, спросил с искренней задумчивостью:
— Ты мне тут про спектакли, про жизнь кричал, а сам-то зачем живешь?
Ловко выдернув сигарету из пачки "Примы", Буряк повернулся к Вековому, поправил кончиком ногтя табак, сунул сигарету в полные губы и облегченно заулыбался:
— Ты мне такой интересный вопрос второй раз задаешь,— он основательно прикурил, задул спичку, бросил в пепельницу, затарабанил пальцами по столу.— Живи пока живется — если тебе требуется, так сформулируй мое персональное кредо. А ты что, хотел бы,
чтобы я на себя руки наложил? Видишь ли, еще неизвестно, кто полнокровнее жизнь проживет: ты, со своими творческими исканиями, или я, в естественном и полном исполнении своих, прошу отметить, человеческих желаний. Ты сделал ставку, а в конце жизни можешь за нее шиш получить — и сам не наслаждался, и другим не давал. Твое дело вилами на воде писано. Стараешься, высунув язык, пишешь,
героев выводишь, спектакли ставишь, и, если не врут, бессмертием увлечен, а помрешь — все ветру достанется. Вон, Толстые, Достоевские пылятся, возьмут два-три подобных тебе томик, полистают, взбесятся и давай мир переиначивать, а то они забывают, что человек от обезьяны произошел, что по закону всемирного тяготения все к земле стремится и на нее падает, на обыкновенную землю — из камней, грязи и дерьма. Ты это учти. А на земле все физическими и химическими законами объясняется, без всяких духов и без нравственности,
она и нужна-то, нравственность, чтобы подобные Верочке цену себе набивали да друг другу глотки не перегрызли. Вот и получается, что я от жизни положенное возьму, а ты с минимумом останешься, так-то... да ты садись, не стой.
Вековой смотрел на съедаемую темнотой улицу, молчал. Это подбодрило физика.
— Стой, если хочешь. Я тебе откровенно скажу: конечно, ты способный и достоин большего, но ты же не карьерист, так какого черта тебе вся эта возня с методами и спектаклями? Ты здесь единственный верный шаг сделал — со Злобиным сошелся. Мне этого не удалось, он меня не любит. А я его уважаю. Он — сила, дела такие делает, что ахнешь, и скоро фью — ищи ветра в поле! Мафия! Ты этого не упускай: так жить будешь, как мало кому дано. Злобин — голова, ему-то не поймешь чего нужно, да главное, чтобы рядом с ним, а там — что душа пожелает... Я не циник, ты не думай. Я просто не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Так вот,— он глубоко и жадно затянулся,— разве ты не видишь, что вокруг творится? Каждый тащит в дом, что может, и при этом, учти, не вставай ему поперёк дороги со своей нравственностью. А моральный закон, как там по Канту, что внутри нас должен быть — успехи цивилизации затмили или истребили, то бишь — вкусная пища, красивые модные вещи. Ада и рая нет и, надеюсь, не будет. Бога тоже нет, совесть? Ну, это дело хорошее, и я могу краснеть, опять же от притока крови, но душа естественного требует, физического, телесного, а не небесного, учти! Потому и совестно без штанов ходить, что на твои прелести зариться будут, желающих-то пруд пруди. А в наслаждениях норма требуется. И потом, каждый любит самого себя и хочет иметь все, что ему нравится — здоровый эгоизм — и это дело неизживаемое. Время такое еще не настало, чтобы все в искусство ударились. И не настанет. Творчество — роскошь, а роскошь не для всех, и потом, зачем искусство всем, что оно переделывает? Кого? Как? Какими путями? Да и зачем творить, коли прахом все пойдет при затухании нашего доблестного светила. Красиво жить — это я понимаю. Вот физика — дело нужное: законы служат человечеству, производим больше, прочнее, комфорт и прочие нюансы. Ну, а искусство — это блеф, что бы ты мне ни доказывал. Но я эту слабость понимаю, да, понимаю, и потому, учти, в твои сердечные дела не вмешиваюсь! Каждый добивается целей как может и как ему удобно. Я даже Натальиной любви к твоей персоне не замечаю, но хочу для размышления один советик подкинуть: вот, к примеру, ты бы поддал ей пару раз — и вся любовь бы прошла, как с белых яблонь дым. Женщина ждет, когда к ней подойдут, нашепчут разных разностей да мордой посмазливее будут. А нет этого, она, будь ты хоть сто пядей во лбу, повздыхает, да к другому кинется — пора пришла, время уходит, рожать треба. Вот этому их твоя нравственность и научила, да что толку?