Его глаза избегали ее глаз, он не желал ей поражения, но все это "было, было, было", и теперь должно быть по-другому — мучительнее и чище.
Он усадил ее на скамейку.
— Я понимаю тебя, ты взрослая, ты подумай, что я буду с тобой делать? Мне нельзя никого приручать, я хотел сказать — любить. Я не смогу ничего тебе дать. Пойми, я нищий.
Ему хотелось объяснить ей, что его жизнь сложна, противоречива и не так оптимистична, как это ей может показаться со стороны, что он порой мучается от тоски, бессилия и необратимого одиночества. Он хотел сказать... но не сказал...
- Да вы богач! Вы не знаете, чем обладаете! Я вам стихи пишу. Да вас все любят! Они не признаются себе. И Савина любит, я видела, как она однажды на вас смотрела, никто не видел, я одна видела. Я ее ненавижу! Она лжет вам! Вы не бойтесь,— пересохшими губами прошептала она,— я не буду вам мешать, я буду как тень, я поступлю учиться. Когда я вам надоем, вы оставите меня. Я не буду ничего говорить, я буду помогать. Я стирать вам буду...
- Ну что ты, у тебя жизнь впереди, тебе одной пока нужно пожить, учиться будешь — это хорошо. Я смогу один. Так уж выходит. Я деспот, ты не знаешь. Вон Забавин — трещит и прыгает от моего деспотизма, как кролик.
Весело сказал, мастерски изобразил кролика, подпрыгнул потешно, а тут электромотор зазвенел — речи Забавина Верочке напомнил. И удался нехитрый прием — засмеялась Верочка.
— Сергей Юрьевич, но как же мне? Нет, я теперь без вас не смогу, как бы вы ни смешили, не смогу. Я вас пугаю — так и знайте! Вы от меня теперь не отвяжетесь...
Что необычного в Верочкином признании? То, что она призналась первой - смело и нетерпеливо? Не знаю, не знаю... Мне трудно обсуждать ее и обсуждать любовь вообще, пусть она тревожит и озадачивает только влюбленных.
Наверное, тысячи людей в эту минуту произносили блестящие комплименты, клялись в верности и любви. И уж, неоспоримо, в истории человечества, помимо печатных источников, есть незафиксированные, но классические, из крови в кровь передающиеся, безымянные и невосстановимые примеры пламенной любви ученицы к своему учителю. Скажем же о том, чего нет — есть.
Как естественно и искренне клялись те — молодые, красивые, первые! Они не боялись шаблонов, затертых фраз, сумятицы безликих мыслей. Наше время — иное, в том-то и беда, что у нас в памяти сотни примеров признаний, тысячи вариантов любовных коллизий, и не дай Бог, если вам, дорогой читатель, придется оказаться в сложном положении любящего, мало того, если к тому же вы человек начитанный и эта книга у вас пятисотая, или хуже того — тысячная, то мне искренне жаль вас — каким незаурядным умом, какими суперспособностями должна наделить вас природа, чтобы вы могли попытаться выразить свои любовные томленья искренне и небанально!
Богат русский язык! Да что там — велик! Но порой мне думается, что не стоит мастерам слова забирать его у влюбленных. Когда одна история любви хоть в чем-то похожа на другую — это уже не любовь, а горестная пародия, штамп на сгорбленных судьбах влюбленных.
И скорбит великий язык любви, и жалок он, и потаскан, как фотография "Джоконды" в прокуренной комнате общежития на обшарпанной стене, изборожденной бурыми полосами — следами от растертых нервными пальцами влюбленного студента зазевавшихся клопов и тараканов.
Кажется, настоящая любовь неотразима и бесконечно одинока во всей истории жизни, и жаль, что такая любовь бывает редко... как редко рождаются новые звезды.
Векового нельзя не любить, он Человек, в нем Идеал, так что простите мне вторжение в мир любви, и давайте на Верочкино признание посмотрим понимающе и будем снисходительны, учитывая несгибаемую волю женской природы и пламенность юной крови. Быть может, позже она поймет, как глупо все это было.