Я любил его слушать, я любил смотреть в его зрелые глаза, и я не мог не понимать, что мне невероятно повезло, что я — счастливчик, избранник лучшего из жребиев, и чувство благодарности попрекаемой в прошлой судьбе теперь переполняло мою возрожденную душу.
При мысли о предстоящем расставании я желал откровенно заявить ему: да, я готов все бросить и ехать куда угодно, безденежным, бездомным, туда, где будет он, его дыхание, его жизнь, его судьба. Но я молчал, потому что не мог не знать, что он ответит...
Мне приходилось тщательно скрывать от него свое тревожное состояние. Я с головой уходил в какие-то пустячные школьные дела, а при встречах мучался излишней говорливостью. Он замечал мою тревогу и старался почаще быть со мной, он понимал без слов. И когда я сообщил ему, что мне позвонили из гороно и предупредили, что подобрали нового учителя литературы, он кивнул и, стараясь не смотреть на меня, произнес скороговоркой:
— Как всегда вовремя они...
И больше мы об отъезде не говорили.
Он так и не узнал, что на совещании директоров я скандально обозвал нашего "демократа"-заведующего пошлым инквизитором.
Стоит ли писать, что на экзамене по литературе Савина сверхсознательно задавала ученикам каверзные вопросы, провоцировала, выискивала шпаргалки, хмыкала, перебивала, старалась занизить оценки, и что ее активные происки — возможно, солдатский долг выполнить приказ командира — потерпели полнейшее фиаско?
Все это вы прекрасно предвидели и без меня. Поделюсь лишь главным. Ученики знали произведения отлично. Они боролись за имя своего учителя. Я так и не понял, каким образом они успели усвоить материал учебников, ведь Вековой не требовал от них знания программного курса. Ну а то, что они знали многое и сверх учебников — об этом и речи нет.
Когда отвечала Баксина, Сергей Юрьевич вышел из класса: вероятно, он опасался, что в его присутствии она будет теряться. Верочка рассказывала о Маяковском — бойко цитировала, выдавала по требованию Савиной "хронологию жизни и творчества", не забывая одаривать каменного, завуча равнодушным презрением.
Савинцы задали ей три идиотских вопроса и задали бы еще, но я помог Верочке:
— Достаточно, можете идти.
Она спокойно собрала исписанные листы, произнесла одному мне "до свидания", и пошла — походкой Жанны д'Арк, но когда в дверях столкнулась с Вековым, я увидел, как уверенность покинула ее, как ярко вспыхнул предательский румянец. И за сочинение она получила пятерку. Остальные показали знания не хуже — в десятом классе всего одна тройка и две четверки.
Успех Векового был несомненный и для нашей школы небывалый. Даже Савина, когда был опрошен последний десятиклассник и мы (авторитетная, прокураторская комиссия) выходили в коридор, с откровенной скорбью на лице, омужествленном первыми шрамами патриотических морщин, призналась мне:
— Он педагог. Прирожденный. Но детей ему доверять нельзя. А жаль!
Я ничего не ответил.
Уж лучше бы она задушила это признание.
Эта чистоплотная женщина всю свою сознательную жизнь провела в школе, поучала, воспитывала, не желая понимать, что ее присутствие на уроках не обязательно, разве что в роли жандарма. Ну да Бог с ней, нас теперь интересует другое.
Что Злобин? Волевая, противоречивая натура, он не мог сдаться, он и не сдался, потому что, как позже выяснилось, был совсем не тем, кем талантливо представлялся. Да, более тонких и страстных игроков, как этот (не скажу дьяволом созданный) человек, мне встречать не приходилось.
Злобину не стоило труда узнать о предстоящем отъезде Векового. И в один прекрасный день он отыскал в школе Забавина, который приобрел очередную странность — уединяться в кабинете истории для изучения выдающихся сражений по учебникам и картам.
Войдя в класс, фельдшер с ходу признался, что "имеет сообщить нечто любопытное", и, не замечая оправданной настороженности вечного студента, с ошеломляющей ловкостью фокусника, выложил на стол драгоценную, тотчас бы узнанную среди тысяч таких же стандартных - тетрадей, единственную, бесценную. Да, да, ту самую заветную тетрадку, которую Забавин не в силах был забыть, о которой бредил порой во сне.