так это он, видимо, просто так говорит, приём такой ведь имеется риторический. И полагает Андрей поэтому, и не то чтобы полагает, громко сказано это, хотя никто особо и не слышит грома оного, не глас вопиющего в пустыне, но писк ненадёжный в толпе разве что, не то чтоб полагает, но думается ему под это немного напряжённое взирание в окно, во-первых, что никогда он лично со священником этим так вот не общался, а лишь здоровался и прощался, когда с Марфой оного встречал, и раз единственный сообщил ему отец Георгий, Марфы рядом когда не было уже, что сорок дней следует претерпеть и Марфа будет, но и это не общение, вот и выходит, что с этим не общался, а с другими тем более, помним про детскую библию от бабушки исключительную, помним незабвенно с иллюстрациями гравюрными Гюстава Море, и, во-вторых, хотя это мы говорим только так, а в действительности никаких первых и вторых, а всё сразу, и думает во-вторых, что что-то священнику этому от него, Андрея, понадобилось, в связи с чем две мысли ещё у него меж собой терзаются: интересно, что именно, и эта мысль занимает его и в беспокойствие приятное от собственных невзгод отвлекающее приводит, а вторая, что не будет он этому священнику помогать, и мысль эта его бодрит весьма и к горестям собственным возвращает, поскольку чтобы горестями собственными терзаться, к тому ещё силы нужны и желание, которое мы сами зачастую не выделяем никак. А не будет он помогать потому, что этот священник с Марфой связан, видимо, до сих пор, в то время как Андрей с ней тоже до сих пор связан, и связи эти разные весьма во всех отношениях, одна духовная и личная, а другая плотская и на расстоянии после расставания, да ещё эта, Андреева, так странна, что сама Марфа о ней и не ведает вероятно, о чем мы уже сказали; и не потому, что отец Георгий священник, ибо Андрею это на самом деле безразлично, одет мужчина в платье подобное, или же в джинсах и свитере пред ним явился, как и сам Андрей одевается чаще всего, и сегодня не исключение; и не по тому, и не по этому, а исключительно лишь постольку, поскольку Андрея ныне лишь его горе занимает, которое он даже сформулировать доходчиво не в силах себе, зная наверняка лишь то, что оно с Марфой связано; и даже что это вообще горе есть, он только сейчас понимать начинает, а до этого, иначе как зудом и не назвал бы, назойливым, но зудом. А то, что это горе, а не просто неприятность мелкая, Андрей себе придумал вследствие бесповоротности и непонятности оного зуда, чтобы отцу Георгию не помогать, хотя для самого Андрея всё так обстоит, что, напротив, горе у него, и потому помогать он не собирается. Но нечему тут удивляться, мы что-то часто не хотим делать, и причину к тому прилагаем, однако никакая это не причина, поскольку после приложена она, а очень даже следствие, причём характера фривольного и произвольного, и будь характер этого следствия женщиной, мы бы с ней разве что интереса ради переспали, или от скуки, но не цеплялись бы за неё ни в коем случае, как Андрей вот сейчас, хотя ничего об этом эфемерном тоже сказать нельзя, ибо мы говорим так, будто мы есть, в то время как появимся и то, быть может, лишь когда всё до конца расскажем; и чем более мы этого не делаем, тем менее нас остаётся, а в итоге не факт, что самый верный даже останется, очень может быть, и вовсе никчёмный, кому лень разбегаться было вместе со всеми, или кто прикорнул, и потому не понял, что история эта яйца выеденного не стоит, ибо никто яйца бывшие в употреблении не продаёт и не сносит, да и мы не собираемся, а вот яйцо невыеденное очень даже мир в себе содержать может, по меньшей мере так индусы язычески себе частенько представление составляли. А вот Андрей под всеми этими самыми вялыми мыслями, лишь друг друга терзающими, а самого мыслителя нисколько не трогающими, вдруг в себе решительность недоброго порядка ощутил, и это обрадовало его чрезмерно, и подъём настроения вызвало, ибо на фоне отсутствия даже решительность радует, и даже особо радует, а то, что она недобрая, так это мелочи, и не стоит здесь крохоборством заниматься также, как яйца б/у пытаться с выгодой на руки незадачливые сдать, ибо в народе ведь неспроста говорят, что рак за рыбу в безрыбье сходит, и ничего себе, хорошо всем, кроме рака естественно, но его никто спрашивать не собирается, коли назвался рыбой, то и будь нем как оная. Единственное же, отчего эта решительность Андрея недобрая, мы можем судить, хотя судить мы не любители, лишь по тому, как он к отцу Георгию обратился неожиданно, и тон у него был такой сладкий-сладкий, какой у людей воистину сладких не наблюдается, но да впрочем дело не в глюкозности тона, а в том, что именно он тоном этим спросил. А спросил он так, что вопрос его облёкся в рассуждение пространное для вида, и при этом смотрел Андрей на отца Георгия смело и открыто, что называется с вызовом, а отец Георгий, напротив, всё это время, пока Андрей говорил, как-то понуро пялился что ли в стекло лобовое, и могло бы сложиться впечатление даже, будто известно отцу Георгию наперёд всё, что Андрей ему сейчас скажет, и мог бы он прервать его, ан нет, терпит, будто ритуал какой, как поездку иные люди терпят ежеутреннюю на работу свою, ведь так и хочется бывает возмутиться, что видел уже этот маршрут не раз, и знаешь его отменно, но нет, опять же, нет смысла, не услышат раз, и на работу иначе как через это не доберёшься два; вот так же и слушал отец Георгий терпеливо Андрея, но у Андрея этого впечатления не сложилось, ибо Андрей весьма увлёкся тем, о чём спрашивал, а подпитывало его речь внезапное для него самого ощущение, что у него горе, ощущение, которое его радостью и силой одарило, каковые у нас ото всякой неожиданно наступившей определённости случаются. Скажите, начал свой вопрос Андрей, вот к чему церковь сегодня нужна, и это было совсем не то, что он спросить желал, а прелюдия так сказать, не более, и посему ответил отец