МИРАН. ГЛАВА 13.
Я смотрел в потолок. Так и не научился спать нормально по ночам. Мое личное проклятие. Я встал и вышел на балкон. Вид города не изменился, хотя раньше у меня не было возможности видеть его с такого ракурса. Да и когда бы у меня эта возможность появилась? В шестнадцать лет?
Я вновь перенесся мысленно в тот день, когда было решено отправить меня на обучение в Лондон. После слов женщины, которую я называл матерью, отец очень срочно решил отправить меня туда для моего же блага. Настолько срочно, что я уехал туда ранним утром следующего дня. Я не попрощался ни с Азатом, ни с Ярен, ни с этой женщиной. Мне и не хотелось. Чувства были смешанные и я не понимал на кого злюсь больше. На себя или на свою тогда еще семью. Я не испытывал угрызений совести по поводу того, что я убил человека. Это тогда пугало меня больше всего. Почему я не чувствую себя виноватым? Постепенно я перестал себе задавать этот вопрос. То ли это было связано с тем, что я взрослел, то ли с тем, что я убил гораздо больше чем одного человека. В своей душе я похоронил в тот вечер всю свою семью. А потом я научился убивать и хоронить людей в самом прямом и извращенном смысле этого слова.
Интересно, как они отреагируют увидев меня через столько лет? Я усмехнулся и отпил воды из стакана. А ночи здесь и впрямь красивые. Но я ждал утра, потому что у меня было несколько нерешенных вопросов с партией оружия, которая вот-вот должна прибыть. И скайп с англичанами.
К Лондону привыкал я долго, точнее я так и не смог к нему привыкнуть. Школа хорошая, частная, много детей из разных стран. А точнее отбросов, таких же как и я. Которых родители пристроили подальше от глаз, чтобы они не создавали проблемы. Или в наказание за то, что уже создали.
Адаптировался я очень тяжело. Первые дни очень смутно помню, потому что вырубился, потерял сознание как только доехал до этой проклятой школы. Очень банально, упал в обморок потому что не ел. А я не мог есть, может из-за разбитых губ и выбитого зуба, может из-за того, что ремнем досталось и по грудной клетке и мне было больно даже дышать не то что есть. Потом пришел в себя в больнице. Говорят со мной на непонятном для меня языке, что-то спрашивают. А я и понять не могу и ответить. Через несколько дней выписали и отправили в школу.
Первое время в школе не хотелось никуда идти, никого видеть и разговаривать тоже не хотелось. Но заставляли. Очень тактично намекая на то, что накажут. Элитная тюрьма. Мне было плевать. Я наказан тем, что нахожусь здесь. Наказан тем, что мой отец ни разу на меня не взглянул и не сказал на прощание ни слова. Я боялся летать, я боялся новых людей, новую страну. Я всего боялся. Но он не сказал ничего. Не выслушал меня. Не спросил меня «почему ты это сделал, Миран?» Не дал объясниться, не дал оправдаться. Я ненавидел его за это. Я ненавидел его еще за то, что оказался здесь, за то, что он меня не понял. Я ненавидел его за то, что он не любил меня.
Через несколько месяцев нахождения в этом заточении, я начал понимать одну вещь. Я здесь надолго и мне надо начинать делать все, чтобы выжить в этой чужой стране, среди чужих людей. Я начал учиться, меня захватило примерно на два года. Я уже владел в совершенстве английским и испанским языками. Маркетинг, менеджмент, бизнес. Я изучал все, до чего добирался, чтобы у меня не было ни одной свободной минуты. Потому что груз внутри меня не ослабевал, он тянул меня на дно своей тяжестью. Я вспоминал, как избивал того наркомана, как меня потом избивал отец. Как харкал собственной кровью и пытался на коленях отползти от отца, который вновь и вновь молча обрушивался на меня ударами. Больше всего меня в тот момент пугало его молчание. И чтобы не думать и не вспоминать о прошлой жизни, которую я желал забыть всеми фибрами души, я отвлекал себя как мог.
После занятий я стал заниматься спортом. Меня захватил бокс, потом смешанные бои. Я с такой агрессией впивался в грушу забывая о времени и месте, что приходил в себя только тогда, когда выбивался из сил. Вскоре я начал тренироваться с парнями старше себя. Мне нравилась эта атмосфера, нравился этот адреналин в крови, нравилось, что я могу быть свободным в клетке. Могу быть собой. И я выкладывался, забывая обо всем.