Адаптировался я очень тяжело. Первые дни очень смутно помню, потому что вырубился, потерял сознание как только доехал до этой проклятой школы. Очень банально, упал в обморок потому что не ел. А я не мог есть, может из-за разбитых губ и выбитого зуба, может из-за того, что ремнем досталось и по грудной клетке и мне было больно даже дышать не то что есть. Потом пришел в себя в больнице. Говорят со мной на непонятном для меня языке, что-то спрашивают. А я и понять не могу и ответить. Через несколько дней выписали и отправили в школу.
Первое время в школе не хотелось никуда идти, никого видеть и разговаривать тоже не хотелось. Но заставляли. Очень тактично намекая на то, что накажут. Элитная тюрьма. Мне было плевать. Я наказан тем, что нахожусь здесь. Наказан тем, что мой отец ни разу на меня не взглянул и не сказал на прощание ни слова. Я боялся летать, я боялся новых людей, новую страну. Я всего боялся. Но он не сказал ничего. Не выслушал меня. Не спросил меня «почему ты это сделал, Миран?» Не дал объясниться, не дал оправдаться. Я ненавидел его за это. Я ненавидел его еще за то, что оказался здесь, за то, что он меня не понял. Я ненавидел его за то, что он не любил меня.
Через несколько месяцев нахождения в этом заточении, я начал понимать одну вещь. Я здесь надолго и мне надо начинать делать все, чтобы выжить в этой чужой стране, среди чужих людей. Я начал учиться, меня захватило примерно на два года. Я уже владел в совершенстве английским и испанским языками. Маркетинг, менеджмент, бизнес. Я изучал все, до чего добирался, чтобы у меня не было ни одной свободной минуты. Потому что груз внутри меня не ослабевал, он тянул меня на дно своей тяжестью. Я вспоминал, как избивал того наркомана, как меня потом избивал отец. Как харкал собственной кровью и пытался на коленях отползти от отца, который вновь и вновь молча обрушивался на меня ударами. Больше всего меня в тот момент пугало его молчание. И чтобы не думать и не вспоминать о прошлой жизни, которую я желал забыть всеми фибрами души, я отвлекал себя как мог.
После занятий я стал заниматься спортом. Меня захватил бокс, потом смешанные бои. Я с такой агрессией впивался в грушу забывая о времени и месте, что приходил в себя только тогда, когда выбивался из сил. Вскоре я начал тренироваться с парнями старше себя. Мне нравилась эта атмосфера, нравился этот адреналин в крови, нравилось, что я могу быть свободным в клетке. Могу быть собой. И я выкладывался, забывая обо всем.
Однажды ко мне обратился один из старших с предложением поучаствовать в уличных боях. Я недолго думая согласился. Конечно в школе знать об этом не знали. Я тайно уходил по ночам. Благо тайные вылазки были для меня не в новинку, поэтому выйти из территории школы мне труда не составило. Меня уже ждала машина за поворотом.
Приехали мы в какое-то полуподвальное помещение, где уже шел бой. Я сначала наблюдал за происходящей ситуацией, смотрел на болельщиков и на бойцов. Зрелище не для слабонервных. Но мне нравилось, я хотел себя попробовать в этом. И я попробовал. В конце концов мне нечего было терять, все что у меня, казалось, было я потерял. У меня остался только я. Душу тоже истратил. Осталось только тело. Привыкшее к побоям, набитое шрамами тело. Его не было жалко. Боли не боялся давно.
Я выиграл свой первый бой, конечно приложились ко мне тоже не хило, но я был доволен и горд собой. И я начал зарабатывать деньги на уличных боях. Дрался я раза два или три в месяц. Учебу забросил, меня интересовало только сколько я смогу заработать. Возвращаться в школу каждый раз было все труднее и труднее. Я чувствовал, что задыхаюсь там.
Однажды я и один мой одноклассник вышли прогуляться по городу. До этого мы не общались слишком тесно, но были хорошими приятелями. Он был из Каира. Араб. Читал КОРАН и молился.
Он много рассказывал о месте, где родился. Об отце и старшем брате. А я слушал его и понимал, что мне нечем делиться с ним в ответ. Что изнутри я полон не любви и уважения к своей семье как он.Я полон злобы и отвращения. И эти два чувства растут во мне день ото дня. Потому что это был уже третий год моего нахождения в чужой стране и в чужом городе, но я до сих пор не говорил с семьей. Однажды на заработанные в боях деньги я купил себе телефон и позвонил отцу, номер которого помнил наизусть. Он поднял трубку, параллельно разговаривая с Азатом на какие-то бытовые вопросы. Я не стал ничего говорить. А он положил трубку со словами «наверное, ошиблись номером». Да, ошиблись номером. Больше я им не звонил.
Мы с Кадиром очень хорошо сдружились. Так хорошо, что он звал меня после окончания школы поехать с ним в Каир.Он хотел показать мне пустыню и бедуинов, он хотел показать мне египетских танцовщиц. О них он рассказывал с особым интересом. Я же всегда смеялся над его словами. Он учил меня арабскому языку и вот это меня по-настоящему заинтересовало. Мы практиковались с ним все свободное время. Мне этот язык пришелся по душе. Через полгода я уже писал на нем и говорил. Арабский язык стал моей страстью почти такой же как бои.