Мирослава таки не выдержала и болезненно скривилась, за что тут же получила не менее саркастическое замечание от доктора:
— Надо всё-таки отправить тебя на снимок, хотя сомневаюсь, что твоя голова сильно пострадала. Слишком упрямая она для этого, — мужчина замолк, ясно давая понять, что в курсе того, что она давно пришла в сознание и слышала неудачный разговор, развернувшийся между бывшими любовниками, а судя по перепалке, они были именно ими.
В палате повисла тишина, отчего-то Мирослава не спешила открывать глаза, будто бы опасаясь того, что она может увидеть. Да и как-то неловко было, что она вдруг вклинилась в процесс выяснения чужих отношений. Доктор тоже молчал, разглядывая её… она чувствовала, даже не видя его. И, опять же, всё та же интуиция буквально вопила о том, что взгляд этот уже давно не профессиональный, а скорее такой… любопытный.
А потом Савин хмыкнул и неожиданно добавил:
— Славка.
Веки распахнулись сами собой, да так быстро, что яркий свет буквально резанул по глазам, заставляя жмуриться и пытаться принять положение сидя. Рука задела что-то холодное, раздался металлический звон предметов, полетевших на пол, и всё это так громко, так ярко, так эмоционально… что ей в момент показалось, что она просто лопнет от переполняющих её ощущений. Потом Мирослава всё-таки проморгалась и даже смогла совладать с гудением в голове, сфокусировавшись на одном-единственном человеке, что находился помимо неё в больничной палате (а то, что это была она, Мирослава уже не сомневалась).
Человек был… впечатляющим. Высокий и статный, не то чтобы прям широкоплечий или накачанный, но подтянутая фигура, облачённая в зелёный медицинский костюм, вдруг поразила, а белый распахнутый халат заставил что-то сжаться внутри, и вовсе не от страха. Холодные голубые глаза смотрели пронизывающе и… ожидающе. Сам доктор выглядел слегка уставшим, небритым и… до ужаса самоуверенным, вызывающе приподняв краешек губ в усмешке. Несмотря на внешнюю неприступность и доминантность, Мирославе показалось, что доктор не всегда был таким. Вернее, это она помнила его совсем другим. Савин.
Тело, как всегда, среагировало раньше. Кровь сначала отхлынула от её лица, заставив побледнеть, а потом проделала обратный трюк, сделав её пунцовой. Сознание ещё сопротивлялось, а память, разбушевавшаяся этим вечером как никогда, уже вновь подкидывала воспоминания из прошлого.
— Славка?! — только и смогла выдавить из себя она, хватаясь неверными пальцами за края жёсткой кушетки.
— Ярослав Николаевич, — упрямо одёрнул он её. Но потом, заметив панику на женском лице, решил смягчиться. — Но да, тебе можно и по-старому. Слава.
Савин явно передёргивал — она никогда не называла его так, только если Славкой, и то в отместку, когда он безжалостно коверкал её имя. Яр. Ярослав.
Волна воспоминаний буквально обрушилась на них, болезненно-тёплой волной затопив каждую частичку их нутра.
Мелочи. Говорят же, что дьявол кроется именно в них.
Ей шесть. Ему восемь. Было солнечно и жарко. Ярославу хотелось играть с пацанами постарше, а Мирослава упорно таскалась за ним, требуя к себе внимания, он злился и негодовал, почему именно ему выпала участь приглядывать за внучкой бабушкиной подруги. А потом кто-то привёз ведро малины и трёхлитровую банку деревенского молока, и они оба уплетали всё это богатство вприкуску с белым хлебом, испечённым одной из бабушек.
Спустя пять лет они как оголтелые носились по двору, били коленки и радовались дождю. Он катал её на велосипеде и брал с собой на берег реки, где в кустах они запекали картошку и в тайне ото всех ругались матом.
В шестнадцать она стала настоящей красавицей с щербатой улыбкой и веснушками на но носу, что так старательно прятала за солнцезащитными очками. Он же вымахал вверх, обогнав её почти на голову, и теперь самым подлым образом смотрел на неё сверху-вниз, в тайне каждый раз любуясь, как она упрямо задирает нос. Ей разрешали гулять с ним почти до самого утра. Сколько вечеров они провели на лавке в компании дворовых пацанов и девчонок. Она помнила свои попытки хлебнуть из общей банки кислого пива и его строгий взгляд, чтобы не смела. А потом он брал гитару в руки и… играл обязательно её любимую: