Звездочка моя, свети, свети,
Чтобы не случилось, ты должна светить.
Не беда, коль в лужу наступлю ногой я на пути,
Мне бы сердцем в грязь не наступить.
И то их последнее лето вместе. Такие уже недетские игры с налётом наивности и неопытности. Может быть, потому всё и сломалось так просто и глупо, что оба к тому времени так и не сумели толком повзрослеть.
И вот опять, он стоял напротив неё, сверля своим пронзительным взглядом, не зная, что именно делать с этой Славкой. То ли радоваться, то ли злиться, что ещё не всё забылось, не всё отболело… Без малого же десять лет прошло.
Мирослава тоже замерла, неожиданно напуганная чувством вины, которое так и рвалось наружу. Вспоминала, думала, переживала. Запрещала, конечно же, ненавидела себя за это, но страдала… В тайне ото всех, даже самой себя. Без малого же десять лет прошло.
— Что?! — ощетинился доктор Савин, не дождавшись от неё и слова, но абсолютно точно теряясь под взглядом этих тёмных бездонных глаз.
Она, плохо понимая, что делает, но повинуясь какому-то внутреннему порыву, возьми да и шагни вперёд. И если бы это просто был шаг, но нет, этого было бы непростительно мало. Холодные пальцы Миры скользнули по его щеке, прошлись по двухдневной щетине (следствие непрекращающихся дежурств — праздники, чтоб их!), очертили полные губы, которые так и замерли в кривой усмешке.
Всё можно было бы списать на удар головой: на лбу уже вовсю наливалась шишка, и можно (даже необходимо!) было отправить её на МРТ, но не хотел… не мог расстаться с иллюзией, что и этот лихорадочный блеск, с которым она смотрела на него, и чуть приоткрытые губы, которые так остро захотелось поцеловать… что всё это — не потому, что головой ударилась, или из-за шока. А потому, что… тоже помнила?! Дурак, какой же ты дурак, Савин. Такие не ждут… таких не ждут.
Упрямо дёрнул головой, уворачиваясь от её пальцев.
— Что? — повторил зачем-то, но на этот раз уже с вызовом добавив: — Жизнь в столице уравнивает шансы?
И прежде, чем она успела что-то сказать, резво развернулся и вышел вон из смотровой, не забыв… громко хлопнуть дверью, как это сделала Оля двумя минутами раньше.
Глава 3.
Мирослава стояла у окна обхватив себя руками и силилась осознать тот резкий крен, что неожиданно случился в её судьбе. И попробуй ещё осознай, что пугало сильнее: ссора с Кириллом или встреча с Ярославом.
В помещении процедурной было холодно, а может быть, это она просто никак не могла отогреться от того холода, что сковывал её уже не один год. В их жизни с Кириллом не было места эмоциям, ещё бы, ведь всегда нужно было держать лицо, и лишь ледяное презрение — та роскошь, что была позволена обоим. А теперь её трясло. Словно кто-то там наверху играючи щёлкнул пальцами и велел ей проснуться, а она сопротивлялась, из последних сил, потому что было страшно… потому что обидно.
Разрозненные воспоминания окончательно сложились в единое целое. И всё оказалось как-то слишком прозаично. Почти как в том фильме: упал, очнулся — гипс, только в её случае это выглядело как: такси, авария — травма. Такой вот неинтересный конец её неслучившейся сказки. А сказки ли? Сейчас она всё чётче и яснее начинала понимать, что из года в год её личная жизнь всё больше начинала походить на ширму, скрывающую от посторонних глаз, да и своих собственных, острое чувство одиночества.
Провела пальцами по лбу, голова гудела как и прежде, отдавая в висках тупой ноющей болью.
— Ярослав Николаевич велел отвести вас на МРТ, — позвали её в приоткрывшуюся дверь. Двигаться не хотелось, ей вообще сейчас ничего не хотелось, но, неоднозначно поведя плечом, отправилась вслед за медсестрой, понимая, что так и застыть можно. Главное — не забывать дышать.
Дальше была долгая и изнурительная очередь, когда она периодически проваливалась в полудрёму, под возбуждённые разговоры людей. В конце концов, новый год никто не отменял. Народ умудрялся ещё строить планы, обсуждать салаты и чего-то там желать. Мирослава лишь раздражалась, не понимая, как можно ещё что-то желать, о чём-то мечтать в этом зимнем колком мире.
Заняться было нечем, своего телефона по пробуждению она так и не нашла, но, на удивление, это совсем её не волновало. Судя по настенным часам, Кирилл уже час как должен был быть в воздухе. Поэтому она сидела и думала, думала, думала… К своему ужасу осознавая, сколько лет отдала не тому человеку. А потом… Потом что-то пошло не так, и все её мысли обернулись к Ярославу. С какой-то тайной жадностью и приятной сердцу болью (нет, она всё-таки хорошо так приложилась головой) она вспоминала каждую деталь их короткого разговора. Его взгляд, голос, жесты… И эта чёртова отстранённость. Но не такая, как у Кирилла, тот вечно пытался задавить её доводами разума. У Яра… Что-то там такое пылало за всем этим фасадом невозмутимости. Она даже не видела — чувствовала. И сердце её отзывалось… отзывалось на все те глупости, что сама же сотворила столько лет назад.