— Пошли.
— Куда?
— Мандарины тебе организуем. А вот с глупостями как повезёт.
***
В ординаторской было людно. Врачи и медсёстры, которые ещё совсем недавно казались ей такими строгими и неприступными (молодой доктор был скорее исключением), неожиданно открылись в новом свете. Кто-то успел натянуть на голову рождественский колпак, кто-то накинул на шею мишуру. Гвалт голосов здесь стоял впечатляющий. Все о чём-то разговаривали, вертя в руках стаканчики, на этот раз пластиковые. Письменные столы ломились от нехитрой снеди — бутербродов, салатов, пирогов, мандаринок и детского шампанского. Мирослава даже невольно умилилась.
Их появление отметили восторженными возгласами и нестройными хлопками в ладони. Ну как, обрадовались, безусловно, Ярославу, на неё же косились с любопытством, не более. Одна лишь Ольга (по крайней мере, Мире подумалось, что это она) встретила её недовольным видом и плотно-сжатыми губами.
Первым желанием было втянуть голову в плечи, но позволить себе совершить такую глупость Мирослава так и не смогла, принципиально всматриваясь в лицо девушки прямо и без тени смущения, в итоге та не выдержала первой и отвернулась.
Вряд ли это можно было назвать победой, поскольку боролась она не с девушкой, а с обидами Ярослава, что всё ещё продолжали жить в его сердце. Но об этом она подумает потом, а пока… А пока он протягивает ей мандаринку, Мира с благодарностью кивает ему головой и вдруг привстаёт на носочки и шепчет ему в самое ухо:
— Как думаешь, мандарины могут быть похожи на ванильное мороженое?
Глупость? Глупость. Но разве не этого она хотела? К тому же зрачки Ярослава чуть расширяются, будто клюнув на вызов, и теперь он шепчет ей:
— Не знаю. Но ведь всегда можно проверить?
Она покраснела, он победоносно хмыкнул, всем своим видом намекая, что в эту игру можно играть вместе.
К Ярославу периодически подходили коллеги, разговаривали, шутили. Порой он выглядел надменным и колючим, но почему-то никто не воспринимал это всерьёз, может быть именно потому, что за всем этим напускным цинизмом скрывалось горячая и отзывчивая натура? Мирослава не знала. Она помнила его совсем другим. Совсем. Она ведь не врала, когда говорила, что он изменился. Теперь рядом с ним она чувствовала силу, уверенность и… отсутствие желания водить его за нос. Не то чтобы она и раньше этим страдала, но сейчас она словно впервые видела его настоящим, без детских иллюзий и романтического налёта. И то, что она видела, ей нравилось гораздо больше. Да и сама она была совершенно другой, будто бы наконец-то расставив свои приоритеты по полочкам. Оставалось только одно: доказать ему, что это реально, что её взаправду тянет к нему, а не потому, что Москва и какие-то там статусы, от которых её натуральным образом тошнило. Хотелось счастья — тихого, надёжного и простого.
А потом был бой курантов, когда тесная комната поначалу замерла, а затем словно взорвалась от криков, возгласов и аплодисментов. Одни лишь они стояли вдвоём посреди этой импровизированной толпы и никак не могли развести взглядов. Поцелуй случился сам собой. Сладкий, сочный и томительный… Как та мандаринка, которую она всё же съела перед тем, как наступила полночь.
Кто-то присвистнул, обратив на них своё внимание. Молодой доктор сказал какую-то шутку, с чувством стукнув Яра по плечу, а тот лишь огрызнулся, поймав запястье Мирославы своими пальцами и выводя её из ординаторской.
Спрятаться получилось лишь на лестнице, где он непривычно грубо прижал Миру к стене. От былой нежности не осталось и следа, но она и не боялась, принимая его право на злость и обиду.
— Я тогда чуть не сдох, — сквозь зубы прошипел он. — Ненавидел тебя, забыть всё пытался, а не получалось… В столицу переехал. Думал, что для себя, а на деле — всё пытался что-то доказать. Доказал?!
Мирослава устало покачала головой и вновь мягко коснулась его щеки.
— Тебе нечего было мне доказывать. Потому что дело было не в тебе, — повторила она. — Совсем не в тебе. Это мне нужно было стать… достойной…