Хотела сказать “тебя”, но он не дал, прервав её ещё одним поцелуем, на этот раз властным и требовательным.
Задохнулись. Оба.
Оторвался он также резко, как до этого и приник к её губам.
— Решай сейчас, — властным голосом потребовал он. — Либо да, либо нет. Но если да, то я уже не отпущу.
— Можно подумать, что я отпущу, — оставила она последнее слово за собой…
***
Насладиться друг другом им так и не дали, буквально минут через десять отделение наполнилось шумом и голосами.
— Новый год наступил, — обречённо пояснил Ярослав. — Горячая пора.
И пора действительно оказалась горячей, скорые только и успевали привозить всё новых и новых пострадавших, где каждый последующий умудрялся отличиться чем-то особенным: то штопор себе в мягкое место всадить, то неудачно прокатиться на ватрушке, предварительно привязав её к бамперу автомобиля, то ещё что-то… ибо богат русский люд на выдумки.
Савин попытался отправить Миру домой, но она засопротивлялась, как если бы они опять могли пропасть из поля зрения друг друга на новый десяток лет.
Ночь выдалась бесконечной — отделение травматологии жило своей бурной жизнью. Иногда ей удавалось чем-то помочь окружающим — принести, подать, отвлечь, поговорить, найти… Мирослава сама того не заметила, но уже к рассвету на этаже её знали все. Пару раз они виделись с Ярославом, тот просто пробегал мимо, загруженный делами и даже не замечающий Миру. Но она не обижалась, прекрасно понимая, что сейчас в его голове есть мысли и поважнее. Он спасал жизни.
Утром она обнаружила себя в ординаторской завёрнутой в местный плед и невероятным образом счастливой. Сложно сказать, сколько ей удалось поспать, но проснулась она от того, что на и без того тесном диване резко сократилось количество свободного пространства.
— Славка, — позвал её мужской голос, в то время, пока его обладатель устраивался рядом.
— Славка, — подтвердила она, прижимаясь к доктору Савину ещё теснее. — Это всё имя это дурацкое виновато…
Усмехнулся:
— Интересно — в чём?
— Покоя мне не давало столько лет…
— А теперь можно успокоиться?
— А теперь ты мой, — улыбнулась она, не разлепляя глаз. Потом, подумав, добавила ещё: — И имя твоё — тоже моё.
Так они встретили их первое утро, готовые разделить друг с другом всё что угодно: беды, радости, имя, фамилию и даже вкус мандаринок, оставшийся на её губах.
Конец