Но через час с копейками терпение лопнуло. В половине десятого он завел мотор, дал ему прогреться. Может, стоит ворваться в квартиру, игнорируя процессуальные формальности? Он не состоит на государственной службе, в чем проблема? А что это даст? Кто бы ни был в квартире (если там вообще кто-то есть), это не повод обвинять его в предумышленном преступлении. Люди имеют право находиться там, где им велит желание. А ему — лишний повод озираться в темных закоулках…
Спустя пятнадцать минут он запарковал машину на стоянке перед гостиницей, в скверном расположении духа промаршировал мимо столика администратора, поздоровался с Антониной Андреевной, поливающей цветы (интересно, она бывает когда-нибудь дома?), вошел к себе в номер…
Последующие полчаса он посвятил любимому занятию — включил проигрыватель, уставился на запись, запечатлевшую последние мгновения жизни трех человек. Карась, болтающийся на крючке, звук выстрела, ужас в глазах генерала. Что, интересно, чувствует человек, когда понимает, что он обречен и жить ему осталось хрен да нисколько?
Трудно представить, пока сам не окажешься в таком пикантном положении…
Турецкий почувствовал нехватку кислорода. Странная история… Он выбрался из кресла, распахнул окно, отдернул штору.
Кажется, история повторялась. В виде трагедии или в виде фарса? Ему опять мерещилось, что темнота перед гостиницей имеет глаза, она дышит, она испускает миазмы, она боится — Так же как и он…
Он отошел от окна, задернул штору. Липкий пот заливал глаза. Так и пулю в лоб однажды можно схлопотать. Горбатого могила исправит — он опять оставил пистолет в машине!
Да какого черта? Эмоции и раздражительность просто не дают взвешенно мыслить. Какая пуля? Если каждого следователя, пытающегося разобраться в безнадежном деле, отправлять на тот свет, то рука устанет. Ну, пришлют другого. Ведь он ничего не выяснил — даже догадок приличных нет, а если есть, то знает о них только он. Покушение отменяется, господин пугливый сыщик…
Он взял телефон, отыскал нужный номер, вызвал абонента.
— Вы далеко? Прекрасно. Такое ощущение, чТо можно приступать…
Убеждая себя из последних сил, что никакой опасности он не подвергается, Турецкий подошел к окну, отдернул штору. Полюбовался на полную луну — желтая, отчетливая, насыщенная ядом. Как видите, ничего ужасного, господин Турецкий, продолжайте в том же духе. Он вышел из номера, заперев его на ключ, снова промаршировал мимо столика администратора (добрейшая Антонина Андреевна уже куда-то смылась), вышел на улицу.
Прогулялся мимо кустов, демонстративно на них не глядя, попинал колеса собственной машины, отмечая отзывчивое трехкратное попискивание сигнализации, постоял, размышляя, не забраться ли за пистолетом. Пришел к выводу, что размышлять можно сколько угодно, но ключи от машины он все равно оставил в номере. Вернулся в гостиницу, оставив открытой дверь. Сел в кресло, стал ждать.
Двое ввалились без стука! Распахнулась дверь, и Эльвира, одетая в облегающий джинсовый костюм, надувая от важности щеки и готовая вот-вот расхохотаться, втолкнула в номер тщедушного мужичонку в обмызганной ветровке. Мужичонка был бледен, бормотал что-то нескладное, неумело отбивался, за спиной у него болтался фотоаппарат — устаревшая профессиональная камера.
— Активный, гад, — прокомментировала Эльвира, швыряя мужичонку в кресло.
— Особенно в полнолуние, — ухмыльнулся Турецкий.
Попадание было точным — мужичонка влетел в кресло, как шар в бильярдную лузу, ахнул, там и остался. Стрелял испуганными глазами во все стороны, схватился за камеру, обнял ее — хотя никто пока не отнимал. На вид ему было немногим меньше сорока, взъерошенный, нервный, с неустанно моргающими глазами.
— В кустах сидел, скотина, — сообщила Эльвира, падая на кушетку. — Пытался удрать, да разве от меня удерешь? Вот вы, Александр Борисович, разве удрали от меня в прошлый раз? Ошибка вышла, не спорю, но как красиво провели захват, согласитесь?
— Вы просто гений внезапного задержания, Эльвира, — похвалил Турецкий. — Обязательно похлопочу перед вашим руководством о присуждении внеочередного воинского звания. Теперь давайте расколем этого доброго молодца — кто такой, чего хотел…
— Послушайте, я же… это самое… — «задержанный» начал судорожно выбираться из кресла, но Эльвира показала ему кулак, и тот утихомирился, скорбно уставился в стену. Но рта закрывать не собирался.