— Да ты что? — поразился Турецкий. Эльвира засмеялась.
— Вы ничего не знаете о нашем городе. Ей-богу, вы должны понимать, что только совместными усилиями…
Мышкевич замолчал. Эльвира склонила головку и с интересом уставилась на сыщика. А тот неторопливо размышлял. Скомпрометировать себя, связавшись с сомнительным типом? Мало того, что пронырливый, бесцеремонный, неприятный, так еще и известный всему городу…
— Я подумаю, Эдуард. Но только при условии, что ты никогда больше не будешь сидеть в кустах и гипнотизировать мои окна. Напиши мне свой телефон. — Мышкевич бодро закивал, выхватил из кармана ручку, стал что-то корябать на салфетке. — А теперь иди домой.
— Как домой? — опешил журналист и на глазах превратился в сморщенную грушу.
— Я сказал — домой, — повторил Турецкий. — Не прощаясь. И не вздумай прекословить. Время спать. Возможно, завтра ты мне понадобишься.
— Я понял, — обрадовался Мышкевич, сгреб свой фотоаппарат, пулей вылетел из номера.
Эльвира озадаченно смотрела на захлопнувшуюся дверь. Как-то недоверчиво помяла кончик носа — видимо, чтобы не расхохотаться.
— А был ли мальчик? — пробормотал Турецкий.
— Надеюсь, вы не собираетесь всерьез связываться с этим недоразумением?
— Да ну его, — отмахнулся Турецкий. — А как бы иначе я его выставил? Спасибо вам, Эльвира, что потратили на меня кучу своего времени.
Она засмеялась, но как-то странно. Смотрела на него внимательно, с какой-то грустинкой. Потом встала с кресла, замялась.
— Я тоже, пожалуй, пойду, Александр Борисович. Засиделась у вас что-то…
— Вы можете еще посидеть, — смутился Турецкий. — Смею уверить, ваша компания меня не напрягает.
— Не стоит, — она покачала головой. — Вам сейчас жена, наверное, звонить будет. А мне еще надо выспаться, завтра снова на работу.
Он проводил ее до двери. Она взялась за ручку, задумалась, подняла голову. Стоит ли создавать проблемы полузнакомому мужчине? Мелькнуло что-то в женских глазах. Она смотрела на него не мигая, прямо и открыто. Турецкий чувствовал, как в желудке образуется вакуум. Собрался что-то сказать, мол, время еще детское, а если уж девушка так торопится, он мог бы ее проводить — машина в трех шагах, особенно если воспользоваться окном… Она улыбнулась загадочной улыбкой, подняла руку, коснулась двумя пальчиками его щеки, засмеялась — тихо, совсем не по-милицейски, стала обыкновенной, но очень интересной женщиной — уязвимой, беззащитной, одинокой. Раскрыла дверь и вышла. А он стоял, всматриваясь в черноту за проемом, тщетно пытаясь вернуться в реальный мир…
Наутро им овладела жажда деятельности. Явилась горничная, заявила, что хочет навести порядок. Он усомнился — действительно ли она горничная? Оставил номер открытым, сказал, что девушка может заниматься чем угодно (из ценных вещей в номере оставались только диск и зубная щетка), и побежал к машине. Планы были поистине грандиозные — поесть в «Рябинке», посетить Лебяжье озеро, заглянуть в Корольково, где проживал Регерт, познакомится, наконец, с семейством генерала Бекасова. Истина стара: не надо ничего планировать, действуй экспромтом! Не успел он завести двигатель, как распахнулась дверь со стороны пассажирского сиденья, и в машину плюхнулся тяжело дышащий «пассажир». Фотоаппарата при нем не было, зато он крепко обнимал сумку, набитую, надо полагать, разнообразным шпионским оборудованием (включая и фотоаппарат).
— Фу, еле успел, Александр Борисович. Можно ехать, заводитесь.
Турецкий остолбенел. В первое мгновение даже не нашелся, что ответить.
— Давайте, Александр Борисович, заводите, поехали, — торопил Мышкевич.
— Куда, Эдик?
— Как куда? — поразился журналист. — Вы же сами вчера обещали. Будем объединять свои усилия. Я чувствую, что еще немного, и мы это дело, к полному неудовольствию нашей милиции, раскроем!
— Ну, ты и наглец, — покачал головой Турецкий. — Эдик, у меня свои дела, свои планы. Ты собираешься постоянно волочиться за мной? Я еду в прокуратуру, тебя туда не пустят.