Никто из нас не сказал ни слова. Я закрыл глаза. Ее близость была самым сладким и острым переживанием, какое я испытывал в своей жизни.
Глава 34
Только предстояло узнать
На следующее утро я проснулся заспанный после всего двух часов сна, забрался в один из фургонов и продолжал дремать все утро. Время было к полудню, когда до меня, наконец, дошло, что прошлой ночью в трактире мы подобрали еще одного попутчика.
Звали его Джосн, он уплатил Роэнту за проезд до Анилена. У него были непринужденные манеры и открытая улыбка. Он выглядел человеком порядочным. Мне он не понравился.
Не понравился он мне по одной простой причине. Весь день он ехал рядом с Денной. Он неприкрыто ей льстил и шутил с нею насчет того, не согласится ли она стать одной из его жен. То, что мы накануне легли так поздно, на Денне, похоже, никак не сказалось: она была весела и свежа, как всегда.
В результате я целый день злился и ревновал, делая вид, будто мне все безразлично. Поскольку гордость не позволяла мне присоединиться к их разговору, я оказался предоставлен самому себе. Весь день я провел, погруженный в мрачные мысли, стараясь не обращать внимания на звук его голоса и время от времени вспоминая, какой была Денна накануне, когда луна отражалась в воде у нее за спиной.
В тот вечер я собирался пригласить Денну пройтись, пока все не улягутся на ночь. Но прежде чем я успел к ней подойти, Джосн сходил к одному из фургонов и достал большой черный футляр с латунными пряжками на боку. При виде этого футляра сердце у меня перевернулось.
Чуя не мое личное, но всеобщее предвкушение, Джосн не спеша расстегнул латунные застежки и с наигранной небрежностью достал свою лютню. То была дорожная лютня, с до боли знакомым длинным, изящным грифом и округлым корпусом. Уверенный во всеобщем внимании, Джосн склонил голову набок, провел рукой по струнам, остановился, прислушиваясь к звуку. Потом кивнул сам себе и заиграл.
У него был недурной тенор и довольно ловкие пальцы. Он сыграл сперва балладу, потом легкую, быструю застольную песню, потом еще одну песню, медленную и печальную, на языке, которого я не знал, но предположил, что это илльский. И наконец он заиграл «Лудильщика да дубильщика», и все подхватили припев. Все, кроме меня.
Я сидел неподвижно, как камень, и пальцы у меня ныли. Мне хотелось играть, а не слушать! Нет, «хотелось» – это не то слово. Я алкал и жаждал играть. И я совсем не горжусь тем, что подумывал украсть его лютню и сбежать под покровом ночи.
Он завершил песню шикарным проигрышем, и Роэнт пару раз хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание.
– Ну все, пора спать! Если завтра проспите…
– Оставите на дороге! – мягко поддел его Деррик. – Знаем, знаем, господин Роэнт! На рассвете будем готовы выезжать!
Джосн расхохотался и ногой открыл футляр лютни. Но прежде чем он успел его убрать, я его окликнул:
– А можно посмотреть?
Я старался не выдать голосом своего страстного желания, делая вид, будто это всего лишь праздное любопытство.
Я сам возненавидел себя за этот вопрос. Попросить у музыканта подержать его инструмент – примерно то же самое, что попросить у человека поцеловать его жену. Немузыканту не понять. Инструмент – это сразу и спутница, и возлюбленная. А между тем чужие все время просят его полапать. Я знал, что так не делают, но не мог удержаться.
– На секундочку, можно?
Я увидел, что он слегка напрягся. Ему не хотелось давать мне лютню. Но поддерживать хорошие отношения с окружающими – это часть ремесла менестреля, не менее важная, чем умение играть.
– Да пожалуйста! – непринужденно ответил он. Я видел, что непринужденность эта фальшивая, но, наверное, остальные поверили. Он подошел ко мне и протянул лютно. – Только аккуратно…
Джосн отступил на пару шагов и старательно сделал вид, что чувствует себя как ни в чем не бывало. Но я-то видел, как он стоит, слегка присогнув руки, готовый кинуться и выхватить у меня лютню, если вдруг понадобится.
Я повернул лютню в руках. Объективно говоря, ничего особенного в ней не было. Отец про нее сказал бы – немногим лучше, чем дрова. Я погладил корпус. Прижал ее к груди.
И, не поднимая глаз, тихо сказал:
– Какая же она красивая!
Голос у меня подсел от волнения.
Она была прекрасна. Самое прекрасное, что я видел за три года. Прекраснее, чем весенние поля после трех лет в вонючей выгребной яме большого города. Прекраснее Денны! Ну… почти.
Могу сказать честно: я все еще был не вполне самим собой. Я всего четыре дня как перестал быть уличным мальчишкой. Я был уже не тем человеком, что во времена труппы, но еще и не тем, о котором говорится в историях. Тарбеан изменил меня. Я научился многому, без чего жить было бы куда проще.