– Обычно народу куда меньше, – виновато заметил Вилем. – Но сегодня некоторые магистры отменили занятия…
– Небось, Хемме с Брандером?
Вилем кивнул:
– Хемме человек злопамятный. – Он помолчал, давая понять, что это еще мягко сказано. – Он сюда явится со всей своей кликой.
Последнее слово он произнес несколько неуверенно.
– Это же так называется? «Клика», да?
Я кивнул, и вид у Вилема сделался несколько самодовольный. Но тут он нахмурился:
– Кстати, я заметил в вашем языке странную вещь. Меня то и дело спрашивают про дорогу до Тинуэ. То и дело говорят: «Какова дорога до Тинуэ?» Что это значит, а?
Я улыбнулся:
– Это такое идиоматическое выражение. Идиома – это…
– Да знаю я, что такое идиома! – перебил Вилем. – Но что значит данная конкретная идиома?
– А-а! – сказал я, несколько растерявшись. – Это… ну… Просто приветствие. Все равно что сказать «как дела?» или «ну что, все путём?».
– Вот, еще одна идиома! – проворчал Вилем. – У вас в языке все же масса бессмыслиц. Вообще не представляю, как вы друг друга понимаете. Что значит – «все путем?» Каким еще путем?
И он покачал головой.
– В Тинуэ, наверное! – ухмыльнулся я. – Туан вольген окет ама! – сказал я, употребив одну из своих любимых сиарских идиом. Это значит «не дай этому свести себя с ума», но буквально переводится «не тыкай себя из-за этого ложкой в глаз».
Мы ушли из того двора и некоторое время бесцельно бродили по универу. Вилем показал мне еще несколько интересных мест, в том числе ряд хороших кабаков, алхимический комплекс, сильдийскую прачечную, а также бордели, легальные и нелегальные. Мы миновали безликие каменные стены архивов, мастерскую медника, переплетчика, аптеку…
И тут меня осенило:
– Слушай, а ты в травах разбираешься?
Он покачал головой:
– В химии в основном, и еще иногда вожжаюсь с Куклой в архивах…
– Вожусь, – поправил я. – «Вожжаться» – это не совсем то. А кто такая Кукла?
– Кто такой, – поправил Вилем. Он помолчал. – Это трудно объяснить… – И отмахнулся от вопроса. – Я тебя потом познакомлю. А что тебе надо знать о травах?
– Да ничего на самом деле. Слушай, сделай доброе дело, а?
Он кивнул, и я указал на ближайшую аптеку:
– Сходи, купи мне два скрупула налрута! – Я протянул ему два железных драба. – Этого должно хватить.
– А почему я? – с опаской спросил Вилем.
– Да потому что я не хочу, чтобы этот дядька пялился на меня так, будто хочет сказать «Ты еще слишком молод!» – я нахмурился. – Не хочу сегодня еще и с этим разбираться.
К тому времени как Вилем вернулся, я буквально приплясывал от нетерпения.
– Он был занят, – пояснил Вилем, видя нетерпение у меня на лице. Он протянул мне бумажку со снадобьем и звенящую сдачу. – А что это?
– Да от живота, – сказал я. – Что-то мне завтрак на пользу не пошел, неохота сблевануть прямо посреди экзекуции.
Я купил нам сидру в ближайшей пивной и запил налрут сидром, стараясь не морщиться от горького, мучнистого вкуса. Вскоре колокол на башне пробил полдень.
– Ну, мне пора на занятия. – Вилем постарался сказать это небрежным тоном, но вышло довольно сдавленно. Он посмотрел на меня, ему явно было неловко, смуглое лицо побледнело. – Я не люблю крови. – Он криво улыбнулся. – Моей крови… крови друга…
– Я рассчитываю, что крови особо не будет, – сказал я. – Но ты не беспокойся. Ты помог мне пережить самое страшное: ожидание. Спасибо тебе!
Мы расстались. Я ощутил приступ вины. Вил со мной знаком меньше трех дней, а все-таки отказался от своих планов ради того, чтобы мне помочь. А ведь мог бы пойти легким путем и тоже, как многие другие, невзлюбить меня за то, что я так быстро угодил в арканум. Но нет: он выполнил долг друга, помог мне пережить неприятные часы, а я отплатил ему ложью.
Направляясь к столбу, я ощущал, как давят на меня взгляды толпы. Сколько их было? Две сотни? Три? По достижении определенной численности количество людей перестает иметь значение, остается только безликая людская масса.
Сценическая выучка помогала мне не робеть под взглядами. Я ровным шагом направлялся к столбу среди моря шелестящих голосов. Я не старался держаться гордо, понимая, что это может настроить их против меня. Однако же и виноватого из себя не строил. Я держался хорошо, как учил меня отец, не проявляя ни страха, ни раскаяния.
По дороге я чувствовал, как на меня начинает неотвратимо действовать налрут. Я чувствовал себя вполне бодро, но все вокруг сделалось почти болезненно ярким. Когда я вышел на середину двора, время, казалось, замедлило ход. Ступая по булыжникам мостовой, я наблюдал за маленькими фонтанчиками пыли, вздымающимися из-под ног. Я почувствовал, как порыв ветра приподнял край моего плаща и пробрался внутрь, холодя вспотевшую спину между лопаток. На миг мне показалось, будто я, при желании, мог бы пересчитать все лица в толпе, как цветы на лугу.