Я подошел и встал рядом с ним на краю крыши. Я знал, каким должен быть третий вопрос.
– Что мне надо сделать, чтобы учиться у вас именам? – спросил я.
Он спокойно, оценивающе посмотрел мне в глаза.
– Спрыгните, – сказал он. – Спрыгните отсюда, с крыши.
Тут-то я и понял, что все это было испытание. Элодин оценивал меня с тех пор, как мы встретились. Он помимо своей воли проникся уважением к моему упорству, он удивился, когда я обратил внимание на странный воздух в комнате. Еще немного – и он возьмет меня в ученики!
Но ему нужно было что-то еще – доказательство моей решимости. Наглядная демонстрация. Прыжок веры…
И тут мне вспомнился эпизод из истории: «Таборлин рухнул вниз, но не отчаялся. Ибо он знал имя ветра, и потому ветер подчинился ему. Заговорил он с ветром, и ветер ласково подхватил его в свои объятия. Он опустил Таборлина на землю легко, точно пушинку, и поставил его на ноги нежно, точно матушка поцеловала».
Элодин знает имя ветра!
И я, глядя ему в глаза, шагнул с края крыши.
Выражение лица у Элодина было потрясающее. Я никогда не видел, чтобы человек был так ошеломлен. Падая, я слегка развернулся, так что мне было по-прежнему его видно. Я увидел, как он приподнял руку, словно запоздало пытаясь меня схватить.
Я чувствовал себя невесомым, как будто парил в воздухе.
Потом я ударился о землю. Нет, не мягко, не как опускающееся перышко. Как кирпич, грохнувшийся на мостовую. Я приземлился на спину, подвернув под себя левую руку. Я стукнулся затылком о землю, в глазах у меня потемнело, и дух вышибло вон.
Сознания я не потерял. Я просто лежал, не в силах ни вздохнуть, ни шевельнуться. Я помню, что совершенно серьезно думал, будто я умер. Или ослеп.
Наконец зрение ко мне вернулось, и я заморгал, увидев яркое голубое небо. Плечо пронзила боль, я почувствовал во рту вкус крови. Дышать я не мог. Я попытался перевернуться, чтобы освободить руку, но тело не слушалось. Я сломал себе шею… спину…
После нескольких секунд паники я сумел наконец сделать неглубокий вдох, за ним второй. Я вздохнул с облегчением, и обнаружил, что, вдобавок ко всему прочему, сломал как минимум одно ребро. Однако я слегка пошевелил пальцами рук, потом пальцами ног – они двигались. Позвоночник цел.
Пока я лежал, осознавая, как мне повезло, и считая сломанные ребра, в поле моего зрения появился Элодин.
Он посмотрел на меня сверху вниз.
– Поздравляю! – сказал он. – Это был самый дурацкий поступок, какой я видел в своей жизни.
Лицо у него было недоверчиво-восхищенным.
– Самый-самый!
И вот тут я решил посвятить себя благородному искусству артефакции. Нельзя сказать, чтобы у меня был богатый выбор. Прежде чем Элодин помог мне дотащиться до медики, он дал мне понять, что человек, у которого хватило дури, чтобы спрыгнуть с крыши, слишком безрассуден даже для того, чтобы давать ему в руки ложку, не говоря уже о том, чтобы изучать столь «глубокий и взрывоопасный» предмет, как именование.
Но тем не менее отказ Элодина меня не особо расстроил. При всей моей любви к сказкам, я не горел желанием учиться у человека, чьи первые уроки стоили мне трех сломанных ребер, легкого сотрясения мозга и вывихнутого плеча.
Глава 47
Иголки
Если не считать тернистого начала, моя первая четверть проходила довольно гладко. Я занимался в медике, изучал человеческое тело и способы его лечения. Я практиковался в сиарском с Вилемом, взамен помогая ему с атуранским.
Я вступил в ряды артефакторов и стал учиться выдувать стекло, делать сплавы, волочить проволоку, гравировать металл и ваять из камня.
Большую часть вечеров я проводил в мастерской Килвина. Я выбивал из форм бронзовые отливки, мыл пробирки и колбы и растирал руду для сплавов. Работа не особо ответственная, однако каждый оборот Килвин платил мне по медной йоте, а иногда и по две. Я подозревал, что в голове методичного магистра хранится нечто вроде большой учетной доски, куда он тщательно заносит, кто сколько часов отработал.
Учился я и менее ученым вещам. Мои соседи из арканума научили меня карточной игре, которая называется «собачий дых». Я отплатил им импровизированным уроком психологии, теории вероятности и ловкости рук. Я успел выиграть почти два таланта, прежде чем меня перестали звать играть в карты.
Я крепко сдружился с Вилемом и Симмоном. Были у меня и другие знакомства, но немного, и не такие близкие, как Вил с Симом. Стремительное превращение в э-лира многих от меня оттолкнуло. Одни на меня злились, другие мной восхищались, но и те, и другие держались в стороне.