А был еще и Амброз. Просто сказать, что мы стали врагами, значит упустить истинную суть наших взаимоотношений. Скорее, мы оба вступили в нечто вроде делового союза, целью которого было наиболее эффективно выполнять наше общее дело: ненавидеть друг друга.
Однако, даже при кровной вражде с Амброзом, свободного времени у меня по-прежнему было предостаточно. И, поскольку я не имел возможности проводить время в архивах, я тратил часть досуга на то, чтобы подпитывать свою расцветающую репутацию.
Понимаете, мое эффектное поступление в университет произвело изрядное волнение в умах. Я попал в арканум через три дня – вместо обычных трех четвертей. Я был младше всех в аркануме как минимум года на два. Я открыто бросил вызов одному из магистров перед всей аудиторией, и меня не выгнали. Когда меня пороли, я не кричал и не истекал кровью.
А главное, главное, я, судя по всему, ухитрился настолько вывести из себя магистра Элодина, что он сбросил меня с крыши Череповки! Я предоставил этой истории бытовать в неисправленном виде, потому что это было лучше, чем неприятная истина.
В общем и целом, сделать так, чтобы обо мне постоянно ходили какие-то слухи, было совсем нетрудно, и я решил этим воспользоваться. Репутация – это нечто вроде доспеха или оружия, которым можно воспользоваться при нужде. И я решил, что, коли уж мне предстоит стать арканистом, лучше быть арканистом знаменитым.
Поэтому я подпустил еще кое-какие сведения: меня приняли без рекомендательного письма. Магистры при поступлении выплатили мне три таланта, вместо того чтобы взять плату за обучение. Я много лет прожил на улицах Тарбеана, выжив только благодаря своей находчивости.
Я даже распустил несколько слухов, которые представляли собой чистый бред: вранье настолько нелепое, что люди повторяют его, невзирая на то, что это явная ложь. В моих жилах течет кровь демонов. Я вижу в темноте. Я сплю всего по часу за ночь. В полнолуние я разговариваю во сне на языке, которого никто не понимает.
Бэзил, бывший мой сосед по «конюшням», помог мне распустить эти слухи. Я сочинял байки, он их кое-кому пересказывал, а потом мы вместе наблюдали, как они распространяются, словно пожар по полю. Очень забавное было хобби.
Однако непрекращающаяся вражда с Амброзом влияла на мою репутацию куда сильнее, чем что-либо еще. Все были ошарашены тем, что я осмелился открыто бросить вызов могущественному наследнику аристократа.
В ту первую четверть между нами произошло несколько напряженных стычек. Не стану донимать вас подробностями. При встрече он мимоходом ронял какое-нибудь замечание, достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие. Или насмехался надо мной под видом комплимента: «Не подскажешь ли, у кого ты так чудно подстригся?..»
Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, знал, как нужно себя вести с надменными аристократами. Портной, которого я изводил тогда в Тарбеане, знал, что надо делать. Терпеть, кланяться и стараться отделаться чем быстрей, тем лучше.
Но я всегда, всегда давал сдачи, и, хотя Амброз был умен и довольно-таки красноречив, с моим языком бродячего артиста ему тягаться было не по плечу. Я вырос на сцене, и моя эдемская находчивость неизменно обеспечивала мне победу в этих перебранках.
И все же Амброз упорно продолжал меня задевать, точно собака, которой не хватает ума держаться подальше от дикобраза. Он наскакивал на меня – и уходил с полной мордой иголок. И каждый раз мы расставались, ненавидя друг друга еще сильнее прежнего.
На это обратили внимание, и к концу четверти я обрел репутацию безрассудного храбреца. Но, по правде сказать, мне просто было не страшно.
Это разные вещи, понимаете? В Тарбеане я узнал, что такое подлинный страх. Я боялся голода, воспаления легких, стражников в кованых сапогах, старших мальчишек с ножами из битых бутылок. А противостояние с Амброзом не требовало никакой особой храбрости с моей стороны. Я просто не мог заставить себя его бояться. Он казался мне просто надутым шутом. Я считал его безобидным.
Ну и дурак же я был!
Глава 48
Интерлюдия. Молчание иного рода
Баст сидел в «Путеводном камне», стараясь держать руки на коленях неподвижно. Он успел насчитать пятнадцать вдохов-выдохов с тех пор, как Квоут произнес последнюю фразу, и невинная тишина, прозрачным омутом окружившая троих мужчин, начинала мрачнеть, превращаясь в молчание иного рода. Баст сделал еще один вдох, шестнадцатый, готовясь встретить то, чего он боялся.
Сказать, что Баст не боялся ничего, не сделало бы ему особой чести: ничего не боятся только дураки да священники. Однако же опасался он весьма немногих вещей, что правда, то правда. Ну вот, к примеру, высоты он не любил. И сильных летних бурь, что случаются в здешних местах, когда все небо чернеет и вековые дубы выворачивает с корнем – во время них ему делалось неуютно, он чувствовал себя очень маленьким и беззащитным.