Но, если так подумать, по-настоящему он не боялся ничего: ни бурь, ни высоких лестниц, ни даже скреля. Баст был отважен благодаря тому, что практически не ведал страха. Ничто не заставило бы его побледнеть – а если бы даже и заставило, то ненадолго.
Ну нет, разумеется, мысль, что кто-нибудь может причинить ему боль, Басту не нравилась. Пырнуть жестоким железом, прижечь раскаленными угольями, все вот это. Но, если ему не нравилось видеть свою кровь вне тела, это еще не значит, что он по-настоящему этого боялся. Ему просто не хотелось, чтобы такое случилось. Чтобы по-настоящему чего-то бояться, об этом надо задумываться. А поскольку наяву разум Баста ничто так долго не донимало, то в душе он ничего по-настоящему и не боялся.
Однако же души меняются. Десять лет назад Баст полез на высокий реннел, чтобы достать плод для девушки, которая ему сильно нравилась, и сорвался. Оступившись, он целую минуту провисел вниз головой, прежде чем наконец упал. И за эту долгую минуту в душе у него укоренился мелкий страх, и с тех пор он остался с ним навсегда.
И вот не так давно Баст таким же образом обзавелся еще одним страхом. Год назад Баст был настолько бесстрашен, насколько вообще может быть бесстрашно любое разумное существо. Но теперь Баст боялся молчания. Не обычного молчания, которое возникает просто оттого, что ничто вокруг не шевелится и не производит шума. Баст боялся того глубокого, усталого молчания, которое временами собиралось вокруг наставника, окутывая его незримым покрывалом.
Баст сделал еще один вдох, семнадцатый. Он заставлял себя не ломать руки, ожидая, пока комната наполнится глубоким молчанием. Он ждал, пока молчание кристаллизуется и оскалится по краям прохладной тишины, затопившей «Путеводный камень». Он знал, как оно приходит: точно иней, выступающий из зимней почвы, заставляющий каменеть прозрачную воду, оставшуюся в колеях после ранней оттепели.
Но прежде чем Баст успел сделать еще один вдох, Квоут распрямился на стуле и сделал Хронисту знак положить перо. Баст чуть не расплакался, почувствовав, как молчание унеслось прочь, точно мрачная птица, которую спугнули и заставили улететь.
Квоут вздохнул. Вздох вышел одновременно раздраженным и безнадежным.
– Должен признаться, – сказал он, – я просто не знаю, как подступиться к следующей части истории.
Боясь, как бы молчание не затянулось снова, Баст прочирикал:
– А почему бы тебе для начала просто не рассказать о самом важном? А потом можно было бы вернуться назад и коснуться всего остального, если сочтешь нужным.
– Можно подумать, это так просто! – резко ответил Квоут. – А что считать самым важным? Мою магию или мою музыку? Мои победы или мои промахи?
Баст густо покраснел и прикусил губу.
Квоут вдруг шумно выдохнул:
– Извини, Баст. Это хороший совет, как и большинство твоих советов, на первый взгляд бестолковых.
Он отодвинулся от стола вместе со стулом.
– Но прежде чем мы продолжим, реальность предъявляет мне некоторые требования, которыми я больше пренебрегать не в силах. Прошу прощения, я на минутку отлучусь.
Хронист с Бастом тоже встали, размяли ноги и удовлетворили свои собственные нужды. Баст зажег лампы. Квоут достал еще сыра, хлеба и вяленой колбасы с пряностями. Они стали есть, пытаясь поддерживать любезную беседу, но мыслями они были далеко отсюда, поглощенные историей.
Баст съел половину всего, что было на столе. Хронист тоже перекусил от души, хотя и куда скромнее. Квоут едва проглотил пару кусков и снова заговорил.
– Ну что ж, пойдем дальше. Музыка и магия. Победы и промахи. Ну-ка, поразмыслите. Чего недостает нашей истории? Какой жизненно важной детали?
– Женщин, Реши! – тут же ответил Баст. – Женщин тут явный недобор.
Квоут улыбнулся:
– Не «женщин», Баст. А женщины. Одной-единственной женщины.
Квоут посмотрел на Хрониста:
– Наверняка ты что-то слышал, какие-то куски и обрывки. Я расскажу вам о ней все как было. Хотя, боюсь, задача мне не по зубам.
Хронист взялся было за перо, но прежде, чем он успел обмакнуть его в чернильницу, Квоут вскинул руку:
– Прежде чем мы начнем, дайте я скажу одну вещь. Мне не раз приходилось рассказывать истории, живописать словами, говорить суровую ложь и суровейшую правду. Как-то раз я пел слепому о красках. Я играл семь часов подряд, но наконец он их увидел: зеленое, алое и золотое. Так вот, пожалуй, то было проще, чем это. Попытаться дать вам представление о ней с помощью одних только слов. Вы же никогда ее не видели, не слышали ее голоса. Вам не понять.