К тому же я делал все, чтобы скрывать свою отчаянную бедность. Гордость – дурацкая штука, но это могучая сила. У них я бы деньги просить не стал, разве что уж в самом крайнем случае.
Я мимоходом подумал, не спереть ли чей кошелек, но это была скверная идея. Если бы меня на этом поймали, одной затрещиной дело не обошлось бы. В лучшем случае меня бы отправили в тюрьму, и мне пришлось бы предстать перед судом железного закона. Ну а в худшем я очутился бы «на рогах», и меня бы исключили за «поведение, не подобающее члену арканума». Нет, так рисковать я не мог.
Мне нужен был гелет. Один из тех опасных людей, которые дают в долг отчаявшимся людям. Вы, возможно, слышали, как их поэтично называют «медными ястребами», но куда чаще их зовут «шимодавами» или просто «займами». Впрочем, как их ни зови, они есть повсюду. Проблема в том, чтобы их найти. Они обычно стараются не афишировать свое занятие, поскольку оно в лучшем случае полулегально.
Но за время житья в Тарбеане я успел кой-чему научиться. Я провел пару часов в университетских кабаках поплоше, болтая о том о сем и невзначай задавая вопросы. Потом навестил ломбард под названием «Гнутый пенни» и задал еще несколько вопросов. И наконец я узнал, куда мне надо. Это было за рекой, в Имре.
Глава 50
Торг
От университета до Имре было чуть больше двух миль. Город стоял на восточном берегу реки Омети. Поскольку до него была всего пара дней езды в карете от Тарбеана, там селилось немало богатых аристократов, политиков и придворных. С одной стороны, достаточно близко от ключевой точки всего Содружества, с другой – не приходится дышать смрадом тухлой рыбы, горячей смолы и блевотины пьяных матросов.
Имре был обителью искусств. Там селились музыканты, драматурги, скульпторы, танцоры и служители сотни искусств помельче, даже самого презренного из всех – поэзии. Сюда приезжали и актеры, потому что в Имре имелось то, в чем сильнее всего нуждается всякий артист: понимающая и обеспеченная публика.
Кроме того, Имре пользовался соседством с университетом. Благодаря доступу к водопроводным трубам и симпатическим лампам воздух в городе был довольно чист. Добыть качественное стекло тоже не составляло труда, а потому окна и витрины имелись тут в большом количестве. В очках и прочих шлифованных линзах тоже недостатка не было, хотя они и были дороги.
Несмотря на это, два города друг друга изрядно недолюбливали. Большинству обитателей Имре совсем не нравилось, что у них под боком тысяча умов, балующихся со всякими темными силами, которые лучше бы оставить в покое. Если послушать среднего горожанина, нетрудно было забыть, что в последний раз арканиста в этих краях сожгли на костре почти триста лет тому назад.
Справедливости ради стоит упомянуть, что университетские смотрели на обитателей Имре несколько свысока, считая их самодовольными и испорченными. Искусства, которые столь ценились в Имре, в университете воспринимались как пустые и легкомысленные. Про студентов, бросивших университет, часто говорили «ушел на тот берег», имея в виду, что те, кому не хватает мозгов для науки, вынуждены опускаться до занятий искусством.
Ну и, в конечном счете, оба берега кривили душой. Студенты университета цедили что-то насчет легкомысленных музыкантишек и расфуфыренных паяцев, а потом выстраивались в очередь, чтобы купить билет на представление. Жители Имре ворчали про противоестественные занятия, которые практикуют в двух милях от них, но, когда обрушится акведук или кто-то вдруг заболеет, мигом звали инженеров или врачей, обученных в университете.
Короче говоря, это был долговременный и неустойчивый союз, где обе стороны ныли и ворчали друг на друга, но, помимо своей воли, проявляли терпимость. Нет, эти люди по-своему полезны, но вы же не захотите, чтобы ваша дочка вышла замуж за одного из них…
Поскольку Имре был сущим раем для музыки и театра, вы могли бы подумать, что я проводил там уйму времени. На самом деле – ничего подобного. Я побывал там всего один раз. Вилем с Симмоном вытащили меня в трактир, где выступало трио искусных музыкантов: лютня, флейта и барабан. Я взял себе полпива на полпенни и устроился поудобнее, искренне надеясь повеселиться с друзьями…
Ничего не вышло. Не прошло и нескольких минут с тех пор, как заиграли музыканты, как я буквально сбежал из зала. Сильно сомневаюсь, что вы поймете, в чем дело, но, наверное, придется объяснить, а то вообще ничего не понятно будет.
Я просто не мог находиться рядом с музыкой и не участвовать в ней. Это было все равно что видеть свою любимую в постели с другим мужчиной. Нет. Даже не так. Это… это…
Я был как те сладкоеды, которых я видел в Тарбеане. Смола деннера, конечно, запрещенное снадобье, но в большинстве районов это никого не волновало. Смолой торговали в вощеной бумажке, все равно как леденцами или ирисками. Пожуешь – и тебя переполняет эйфория. Блаженство. Покой и довольство.
Но через несколько часов тебя начинает трясти, тебе отчаянно хочется еще, и этот голод тем страшней, чем дольше ты ее употребляешь. Как-то раз я видел в Тарбеане молоденькую девушку, никак не старше шестнадцати, с характерными запавшими глазами и неестественно белыми зубами, какие бывают у безнадежно пристрастившихся к зелью. Она вымаливала у матроса «конфетку», а тот нарочно дразнил девушку, не давая до нее дотянуться. Он говорил, что отдаст, если она разденется догола и спляшет посреди улицы.
И она так и сделала. Ей было все равно, кто на нее смотрит, ей было все равно, что почти средьзимье и на улице снег по щиколотку. Она стащила с себя все и принялась плясать что было сил. Ее тонкие ручки и ножки побледнели и тряслись от холода, движения были жалкие и дерганые. А когда матрос расхохотался и покачал головой, она рухнула на колени в снег, умоляя и плача, отчаянно цепляясь за его ноги, обещая ему все, все что угодно…
Вот как чувствовал себя я, глядя на играющих музыкантов. Я просто не мог этого вынести. Повседневная разлука с музыкой была все равно что зубная боль, к которой я успел привыкнуть. Это можно было пережить. Но сейчас, когда то, чего мне так хотелось, болталось у меня перед носом, – я не выдержал.
Так что в Имре я не бывал до тех пор, пока проблемы с оплатой за вторую четверть не вынудили меня снова отправиться за реку. Я узнал, что у Деви в долг может попросить кто угодно, независимо от того, насколько безнадежная у него ситуация.