Потом я увидел нечто, встревожившее меня еще сильнее. При нем был увесистый квадратный футляр.
– Амброз играет на лире? – осведомился я, обращаясь ко всему свету в целом.
Вилем пожал плечами. Симмону, похоже, сделалось неуютно.
– А я думал, ты знаешь, – сказал он слабым голосом.
– А вы его тут уже видели? – спросил я. Сим кивнул.
– Он выступал? Играл на лире?
– Декламировал, скорее. Стихи читал. И вроде как аккомпанировал себе на лире…
Симмон выглядел как кролик, готовый обратиться в бегство.
– И что, у него есть «дудочки»? – угрюмо осведомился я. Я твердо решил, что, если Амброз принадлежит к этой группе, я с ней ничего общего иметь не желаю.
– Нет… – пискнул Симмон. – Он пытался их получить, но… – Он осекся. Взгляд у него был несколько затравленный.
Вилем коснулся моей руки и сделал успокаивающий жест. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза, стараясь успокоиться.
Мало-помалу я осознавал, что все это, в сущности, не важно. В худшем случае, это просто повысит ставки на сегодняшний вечер. Амброз не сможет ничего сделать, чтобы помешать мне выступить. Он будет вынужден смотреть и слушать. Слушать, как я играю «Песнь о сэре Савиене Тралиарде», потому что теперь у меня выбора не было.
Первым выступал один из присутствующих музыкантов с «дудочками». Он играл на лютне и продемонстрировал, что умеет играть не хуже любого эдема руэ. Вторая его песня была даже лучше первой, я ее никогда еще не слышал.
Потом был перерыв минут десять, после которого на сцену вызвали спеть еще одного музыканта с «дудочками». У него была тростниковая свирель, и играл он на ней лучше, чем любой из тех, кого я слышал прежде. Потом он спел цепляющую за душу погребальную песнь в миноре. Без аккомпанемента, только высокий чистый голос певца, взлетавший и струившийся, как мелодия свирели.
Я был очень доволен, обнаружив, что здешние признанные таланты действительно так хороши, как о них рассказывают. Однако же и тревога моя усилилась в соответствующей степени. Рядом с совершенством уместно только совершенство! Если бы я еще не решил непременно исполнить именно «Песнь о сэре Савиене Тралиарде» чисто из вредности, эти два выступления окончательно бы меня убедили.
Засим последовал еще один перерыв минут пять-десять. Я осознал, что Станхион нарочно распределяет выступления так, чтобы дать слушателям возможность побродить и пошуметь между музыкальными номерами. Этот человек свое дело знал. Интересно, не был ли он прежде бродячим актером?
А потом выступил первый из сегодняшних новичков, бородатый мужчина лет тридцати. Станхион вывел его на сцену и представил публике. Он играл на флейте. Хорошо играл. Сыграл две мелодии покороче, которые я знал, и еще одну, незнакомую. Всего он выступал минут двадцать, и за все это время сделал только одну мелкую ошибку – насколько я мог слышать.
Когда отзвучали аплодисменты, флейтист остался на сцене, а Станхион пошел в зал, собирать отзывы. Мальчишка-слуга поднес флейтисту стакан воды.
Наконец Станхион снова поднялся на сцену. Зал притих. Хозяин подошел к музыканту и торжественно пожал ему руку. Лицо у бородатого вытянулось, но он заставил себя натянуто улыбнуться и кивнуть публике. Станхион проводил его со сцены и подал высокую кружку с каким-то напитком.
Следующей пробовалась на «дудочки» молодая женщина, богато одетая, с золотыми волосами. После того как Станхион ее представил, она спела арию таким звонким и чистым голосом, что я на время забыл свои тревоги, захваченный ее пением. На несколько благословенных минут я совершенно забылся и мог только слушать.
Увы, все окончилось слишком быстро. Голос умолк, оставив меня в растроганных чувствах, с легким жжением в глазах. Симмон тихонько шмыгнул носом и украдкой смахнул что-то со щеки.
Потом она спела еще одну песню, аккомпанируя себе на полуарфе. Я не сводил с нее глаз и, надо признаться, не только из-за ее музыкального дарования. Волосы у нее были как спелая пшеница. Ясную голубизну ее глаз было видно даже с моего места, с расстояния тридцати футов. У нее были гладкие руки и маленькие, изящные кисти, проворно порхавшие по струнам. А то, как она держала арфу между колен, заставляло думать о… ну, о том, о чем всякий пятнадцатилетний мальчишка думает непрестанно.
Голос ее был так же прекрасен, как и в первый раз, он трогал сердце до боли. Увы, играла она куда хуже, чем пела. На середине второй песни она взяла не те ноты, сбилась, потом выправилась и все же довела выступление до конца.
На этот раз Станхион ходил по залу куда дольше. Он сновал по всем трем ярусам «Эолиана», говоря со всеми: молодыми и старыми, музыкантами и не играющими.