Я увидел, как Амброз перехватил взгляд женщины на сцене и улыбнулся ей той своей улыбкой, которые мне казались такими грязными, а женщинам – такими чарующими. Потом он отвел глаза, рассеянно перевел взгляд на наш столик – и наши глаза встретились. Улыбка его исчезла, некоторое время мы просто смотрели друг на друга ничего не выражающими взглядами. Ни он, ни я не улыбнулись насмешливо, не произнесли беззвучно, одними губами, какой-нибудь гадости. И тем не менее вся наша тлеющая вражда в эти несколько минут вспыхнула с новой силой. Не могу точно сказать, кто из нас отвернулся первым.
Потратив почти пятнадцать минут на собирание мнений, Станхион снова поднялся на сцену. Он подошел к златовласке и пожал ей руку так же, как и предыдущему музыканту. Лицо у женщины вытянулось, так же, как и у того выступавшего. Станхион проводил ее со сцены и налил ей кружку – видимо, в утешение.
Сразу вслед за неудачницей выступил еще один признанный талант, он играл на скрипке, так же превосходно, как и те двое. Потом Станхион вывел на сцену человека постарше, как будто он тоже претендовал на дудочки. Однако же, судя по аплодисментам, этот человек был не менее популярен, чем те «таланты», что выступали до него.
Я ткнул в бок Симмона.
– Кто это? – спросил я, пока седобородый настраивал лиру.
– Трепе! – шепотом ответил Симмон. – Он граф, между прочим. Все время тут выступает, уже много лет. Большой покровитель искусств. На «дудочки» он давно уже не претендует. Теперь он просто играет. Его тут все любят.
Трепе заиграл, и я сразу понял, отчего он так и не получил «дудочек». Голос у него был неровный и надтреснутый. Ритм беспорядочно плавал, и я даже не мог определить, фальшивит он или нет. Песня была явно его собственного сочинения, довольно откровенное описание личных привычек мелкого дворянина. Однако, невзирая на то что мастерства ему явно недоставало, я поневоле хохотал вместе со всем залом.
Когда он допел, его приветствовали бурными аплодисментами. Кое-кто колотил по столу и топал ногами. Станхион прямиком поднялся на сцену и пожал графу руку, но Трепе, похоже, был нисколько не разочарован. Станхион от души хлопнул его по спине и повел к стойке.
Ну, пора! Я встал и взял свою лютню.
Вилем хлопнул меня по руке, Симмон улыбнулся мне, стараясь не выдавать, что сходит с ума от беспокойства. Я молча кивнул им обоим и подошел к опустевшему месту Станхиона у конца стойки, там, где она загибалась в сторону сцены.
Я вертел в кармане серебряный талант, толстый и увесистый. Некая иррациональная часть меня желала вцепиться в него и приберечь на потом. Но я понимал, что через несколько дней один талант меня все равно не спасет. А вот с «талантовыми дудочками» я смогу зарабатывать, играя по трактирам. А если мне повезет и я сумею привлечь внимание богатого покровителя, то у меня хватит денег и на то, чтобы расквитаться с Деви, и на то, чтобы уплатить за обучение. Необходимо было рискнуть.
Станхион вразвалочку вернулся на свое место.
– Я бы выступил следующим, сэр. Если не возражаете.
Я надеялся, что выгляжу не настолько нервным, как я себя чувствовал. Ручка футляра лютни сделалась скользкой – до того ладони вспотели.
Он улыбнулся мне и кивнул:
– Да, парень, ты умеешь оценивать публику! Зал как раз созрел для грустной песни. Решил все-таки «Савиена» сыграть?
Я кивнул.
Он сел и отхлебнул из кружки.
– Ладно, тогда помаринуем их пару минут, чтобы выговорились.
Я кивнул и прислонился к стойке. Я потратил это время на бестолковые переживания о том, чего я все равно исправить не мог. Один из колков у меня на лютне разболтался – у меня не было денег, чтобы его починить. Ни одна женщина с «дудочками» на сцену пока не выходила. Я ощутил укол тревоги при мысли о том, что именно сегодня все опытные музыканты в «Эолиане» – мужчины, либо женщины, которые не знают партию Алойны.
Казалось, прошло всего несколько секунд, как Станхион встал и вопросительно вскинул бровь. Я кивнул и взял свой футляр с лютней. Футляр внезапно показался мне ужасно потертым. И мы вместе направились к лестнице.
Стоило мне поставить ногу на ступеньку, голоса в зале притихли до шепота. Одновременно с этим всякая нервозность оставила меня, выжженная вниманием публики. Со мной всегда так бывало. Вне сцены я тревожусь и потею. На сцене я спокоен, как безветренная зимняя ночь.
Станхион предложил всем рассматривать меня как очередного претендента на «дудочки». Его слова звучали успокаивающе, ритуально. Когда он указал на меня, я не услышал привычных аплодисментов – воцарилось выжидательное молчание. Я внезапно увидел себя со стороны, так, как видела меня публика. Совсем не такой нарядный, как прочие претенденты, практически оборванный. Юный, почти ребенок. Я буквально ощущал, как любопытство тянет их ко мне.