Сам не понимая, что делаю, я вновь коснулся струн, и ушел далеко в глубь себя. На много лет назад, в те дни, когда на пальцах у меня были каменные мозоли, и играть мне было так же легко, как дышать. В те дни, когда я пытался извлечь звуки «ветра, колышущего листок» из лютни с шестью струнами.
И я заиграл вновь. Медленно, потом все быстрее и быстрее, по мере того как руки вспоминали былое. Я собрал рвущиеся нити песни и бережно сплел их обратно в то, чем они были несколько мгновений назад.
Нет, это звучало не идеально. Нельзя как следует сыграть такую сложную песню, как «Сэр Савиен», на шести струнах вместо семи. Но она осталась единым целым, и, когда я заиграл, аудитория вздохнула, встрепенулась и снова медленно покорилась чарам, в которые я их погрузил.
Я почти не замечал, что они здесь, и минуту спустя забыл о них совершенно. Руки мои плясали, потом бегали, потом стремительно летали по струнам, пока я боролся, заставляя лютню петь на два голоса вместе со мной. А потом, не отрывая глаз от своих пальцев, я забыл и о них, забыл обо всем на свете, кроме того, что надо закончить песню.
Потом был припев, и вновь вступила Алойна. Для меня она была не человеком, даже не голосом – она была просто частью песни, горящей вне меня.
А потом все закончилось. Я поднял голову, окинул взглядом зал – это было все равно, что вынырнуть на поверхность воды и вдохнуть воздуха. Я пришел в себя, обнаружил, что рука у меня в крови, что я весь вспотел. А потом финал песни ударил меня, будто кулаком под дых, – как всегда, где бы и когда бы я ее ни слушал.
Я спрятал лицо в ладонях и заплакал. Не из-за порванной струны, не из-за возможного провала. Не из-за пролитой крови, не из-за пораненной руки. Я плакал даже не о мальчике, который учился играть на лютне с шестью струнами в лесу много лет назад. Я плакал о сэре Савиене и Алойне, о любви, потерянной, и обретенной, и потерянной вновь, о жестокой судьбе и безумии человеческом. И на время я окунулся в печаль и не замечал ничего вокруг.
Глава 55
Пламя и гром
Вся моя скорбь о Савиене и Алойне уместилась в какие-то несколько секунд. Сознавая, что я по-прежнему на сцене, я собрался и выпрямился на стуле, чтобы посмотреть в глаза публике. Моей безмолвствующей публике.
Для того, кто играет сам, музыка звучит не так, как для всех остальных. Это проклятие музыканта. Я еще не успел встать со стула, а сымпровизированный мною финал песни уже выветривался у меня из памяти. И появились сомнения. А вдруг песня вышла совсем не такой цельной, как казалось? А что, если мой финал не сумел донести глубокий трагизм песни ни до кого, кроме меня самого? А что, если мои слезы показались всем не более чем неуклюжей детской реакцией на собственный провал?
Но потом, ожидая, я услышал изливающееся из них молчание. Публика оставалась молчаливой и напряженной, как будто песня опалила их хуже пламени. И каждый из присутствующих укрывал свою раненую душу, оберегая боль, будто некую драгоценность.
Потом по залу прокатился ропот прорвавшихся и невольно вырвавшихся всхлипываний. Слезный вздох. Шелест тел, постепенно позволяющих себе шевельнуться.
И аплодисменты. Рев, подобный реву взметнувшегося пламени, грому после удара молнии.
Глава 56
Покровители, служанки и метеглин
Я принялся менять струну на лютне. Это был удачный повод отвлечься, пока Станхион опрашивал публику. Мои руки привычно снимали порванную струну, а я продолжал нервничать. Теперь, когда аплодисменты стихли, меня снова донимали сомнения. А достаточно ли одной песни, чтобы продемонстрировать мое искусство? А что, если публика отреагировала так бурно лишь на гениальную песню, а вовсе не на мое исполнение? Понравился ли им мой импровизированный финал? Возможно, песня показалась цельной лишь мне самому…
Закончив снимать струну, я рассеянно бросил на нее взгляд – и все мысли кучкой ссыпались к моим ногам.
Струна не перетерлась и не оказалась бракованной, как я думал. Оборванный конец выглядел ровненьким, как будто струну перерезали ножом или отчикнули ножницами.
Некоторое время я просто тупо пялился на нее. Кто-то испортил мне лютню? Не может быть. Я с нее глаз не спускал. А потом, я же проверял струны перед тем, как уйти из универа, и еще раз, перед тем как подняться на сцену. Но как же тогда?!..
Эта мысль кругами носилась у меня в голове, но тут я обнаружил, что публика стихла. Я поднял взгляд – и как раз вовремя: Станхион уже взошел на сцену. Я поспешно поднялся ему навстречу.
Выражение его лица было дружелюбным, но непроницаемым. У меня засосало под ложечкой, пока он шел ко мне, а потом сердце у меня упало: он протянул мне руку, точно так же, как протягивал ее тем двоим, которых не сочли достойными.