Я заставил себя улыбнуться как можно непринужденнее и протянул руку в ответ. Я сын своего отца, я актер! Я приму свой провал с гордым достоинством эдема руэ. Скорее земля разверзнется и поглотит это лощеное, самодовольное заведение, чем я хоть как-то выдам свое отчаяние!
К тому же где-то среди этих зрителей находился Амброз. И скорее уж земля поглотит «Эолиан» вместе с Имре и со всем Сентийским морем, чем я дам ему хоть малейший повод торжествовать!
Поэтому я широко улыбнулся и пожал руку Станхиону. И во время рукопожатия в ладонь мне легло что-то твердое. Я посмотрел – и увидел блеск серебра. Мои «талантовые дудочки»!
Должно быть, на мою физиономию в тот момент стоило полюбоваться! Я снова поднял взгляд на Станхиона. В глазах у него прыгали чертики. Он подмигнул мне.
Я повернулся и поднял руку с «дудочками», чтобы их видели все. «Эолиан» снова взревел. На сей раз то был приветственный рев.
– Пожалуйста, обещай мне одну вещь, – очень серьезно говорил Симмон. Глаза у него были красные. – Обещай, что никогда больше не будешь исполнять эту песню, не предупредив меня заранее. Никогда!
– Что, это было так ужасно? – легкомысленно ухмыльнулся я.
– Нет! – почти вскрикнул Симмон. – Она просто… Я никогда в жизни…
Он запнулся, не находя слов, потом уронил голову и беспомощно расплакался, спрятав лицо в ладонях.
Вилем отечески обнял Симмона, и тот беззастенчиво уткнулся ему в плечо.
– У нашего Симмона нежное сердце, – мягко сказал Вил. – Полагаю, он хотел сказать, что ему очень понравилось.
Я обратил внимание, что у Вилема и у самого глаза чуть-чуть красные. Я положил руку на спину Симмону.
– Она меня и самого сильно приложила, когда я в первый раз ее услышал, – честно сознался я. – Мои родители исполняли эту песню на средьзимье, когда мне было девять лет, и я потом два часа не мог в себя прийти. Пришлось даже убрать мою роль из «Свинопаса и соловья», я был не в состоянии выйти на сцену.
Симмон кивнул и сделал жест, который, по-видимому, должен был означать, что с ним все в порядке, только он некоторое время не сможет разговаривать, и я могу продолжать заниматься своими делами.
Я перевел взгляд на Вилема.
– Я просто забыл, что она так действует на некоторых людей, – неуклюже объяснил я.
– Я бы рекомендовал выпить скаттена, – отрубил Вилем. – Хвостореза, ежели вам угодно использовать вульгарные выражения. Но я смутно припоминаю, как ты обещал, что мы утонем в хвосторезе, если ты получишь «дудочки». Должен тебя предупредить, однако, что я неплохо плаваю.
Я услышал у себя за спиной хмыканье Станхиона:
– Это и есть твои друзья-некастраты, а?
Симмон настолько изумился, что его назвали «некастратом», что несколько пришел в себя и утер нос рукавом.
– Вилем, Симмон, это Станхион.
Симмон кивнул. Вилем отвесил легкий, сдержанный поклон.
– Станхион, нельзя ли нам сесть поближе к стойке? Я обещал их угостить.
– Не угостить, а напоить! – поправил Вилем.
– Простите, напоить, – поправился я. – Если бы не они, меня бы тут не было.
– Ага! – ухмыльнулся Станхион. – Покровители, значит! Вас понял.
Победная кружка оказалась точно такой же, как и утешительная. Она уже ждала меня, когда Станхион наконец провел нас через толпу к нашим новым местам у стойки. Он даже настоял на том, чтобы самому угостить скаттеном Симмона и Вилема, говоря, что покровители тоже имеют право воспользоваться плодами победы. Я от души его поблагодарил: в моем тощем кошельке давно уже показалось дно.
Пока мы ждали их напитки, я попытался было с любопытством заглянуть в свою кружку и обнаружил, что, чтобы сделать это, сидя у стойки, мне придется встать с табурета.
– Метеглин, – уведомил меня Станхион. – Сперва попробуй, благодарить можешь после. Там, откуда я родом, говорят, что таким напитком мертвого поднять можно.
Я приподнял воображаемую шляпу:
– За ваше здоровье!
– За вас и все ваше семейство! – вежливо ответил он.
Я пригубил напиток из высокой кружки, чтобы дать себе возможность собраться с мыслями, и обнаружил у себя во рту нечто восхитительное: прохладный весенний мед, гвоздика, кардамон, корица, виноградный сок, печеное яблоко, сладкая груша и чистая родниковая вода, все сразу. Это все, что я могу сказать о метеглине. Если вы его ни разу не пробовали, тогда прошу прощения: описать его как следует я все равно не сумею. Ну, а если пробовали, вам и напоминать незачем, что это такое.
Я с облегчением увидел, что хвосторез подали в сравнительно небольших стаканчиках – и Станхиону тоже. Если бы моим друзьям налили по большой кружке черного вина, мне пришлось бы везти их на тот берег в тачке.