Он повернулся, и толпа быстро поглотила его.
Я опустил в карман семь талантов и почувствовал, как с плеч свалилась огромная тяжесть. Будто казнь отменили. Быть может, оно и в самом деле было так: я же не знал, каким образом Деви вздумается заставить меня уплатить долг. Я вздохнул свободно – впервые за два месяца. Как хорошо!
Когда Трепе удалился, ко мне подошел один из музыкантов с «дудочками», чтобы выразить свое восхищение. Вслед за ним – сильдийский ростовщик, который пожал мне руку и предложил угостить меня выпивкой.
За ним последовали дворянин средней руки, еще один музыкант и очаровательная молодая дама – я подумал было, что это и есть моя Алойна, пока не услышал ее голос. То была дочка местного ростовщика, и мы немного поболтали о том о сем, прежде чем она отошла. Я только в последний момент спохватился, вспомнил о хороших манерах и поцеловал ей руку.
Через некоторое время все лица слились в одно. Они подходили один за другим, выражали мне свое почтение, одобрение, жали руку, давали советы, завидовали и восхищались. Несмотря на то что Станхион сдержал слово и не дал им накинуться на меня всем разом, вскоре мне сделалось трудно их различать. Ну и метеглин делу тоже не помогал.
Даже не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мне пришло в голову поискать Амброза. Окинув взглядом зал, я потыкал Симмона локтем, заставив его отвлечься от игры, в которую они с Вилемом играли железными шимами.
– А где наш закадычный друг? – спросил я.
Симмон посмотрел на меня непонимающе, и я осознал, что он уже слишком пьян, чтобы понимать иронию.
– Амброз, – уточнил я. – Где Амброз?
– Свалил, – сообщил Вилем несколько воинственным тоном. – Сразу, как ты доиграл. Еще до того как ты получил «дудочки».
– Он зна-ал! Зна-ал! – радостно пропел Симмон. – Он знал, что ты их получишь, и не мог на это смотреть!
– И, когда он уходил, выглядел он хреново, – сообщил Вилем с долей злорадства. – Он был весь бледный и трясся. Как будто обнаружил, что кто-то весь вечер мочился ему в пиво.
– А может, так оно и было, – сказал Симмон с несвойственной ему злобностью. – Я бы помочился!
– Трясся? – переспросил я.
Вилем кивнул:
– Дрожал. Как будто его под дых ударили. Линтен его под руку вел.
Какие знакомые симптомы! Точь-в-точь лихорадка связывателя. У меня возникли подозрения. Я представил себе, как Амброз слушает мое исполнение – лучшее, которое он слышал в своей жизни, – и понимает, что я вот-вот завоюю себе «дудочки»…
Он не стал бы делать ничего такого, что бросалось в глаза, но он мог взять какую-нибудь нитку или длинную щепку от стола… И то и другое дало бы весьма слабую симпатическую связь с моей струной: в лучшем случае один процент, а то и десятую долю процента.
Я представил, как Амброз, сосредоточившись, вытягивает тепло из своего собственного тела, как постепенно холодеют его руки и ноги. Я представил, как его трясло, как он задыхался, пока, наконец, струна не лопнула…
…А я все равно допел песню, несмотря на все его труды! Эта мысль заставила меня улыбнуться. Разумеется, все это были чисто умозрительные рассуждения, однако же ведь отчего-то у меня струна лопнула? А я ни на секунду не сомневался, что с Амброза станется выкинуть нечто подобное. Я снова прислушался к тому, что говорит Симмон.
– …Подойти к нему и сказать: «Я совсем не сержусь за тот раз, когда ты в тигельной поменял местами мои соли, и я целый день проходил слепым. Нет-нет! Давай выпьем!» Ха!
Симмон расхохотался, захваченный своими мстительными фантазиями.
Поток доброжелателей несколько поиссяк: коллега-лютнист, тот флейтист с «талантовыми дудочками», которого я видел на сцене, местный купец… Сильно надушенный господин с длинными напомаженными волосами и винтийским акцентом хлопнул меня по спине и вручил кошелек с деньгами, «на новые струны!» Господин мне не понравился. Кошелек я взял.
– А почему все только об этом и твердят? – спросил у меня Вилем.
– О чем?
– Ну, половина тех, кто подходит пожать тебе руку, распространяются о том, какую прекрасную песню ты спел. А вторая половина о песне, считай, не упоминает, а твердит только о том, как ты играл с порванной струной. Как будто песню они вообще не слышали.
– Просто первая половина ничего не понимает в музыке, – сказал Симмон. – Только те, кто серьезно разбирается в музыке, способны оценить подвиг, который совершил сегодня наш э-лирчик.
Вилем задумчиво хмыкнул:
– А что, это так сложно, то, что ты сделал?
– Да я ни разу не видел, чтобы кто-то сыграл хотя бы «Белочку на крыше» без одной струны! – сказал ему Симмон.