Хронист фыркнул, потом сделался немного пристыженным, как будто сам от себя не ожидал.
– Ушки? – переспросил он, как будто не расслышал.
– Ну, ты же знаешь, как трудно найти красивую девушку с правильными ушами! – буднично ответил Баст.
Хронист расхохотался снова – похоже, на второй раз это пошло легче.
– Нет, – сказал он. – Боюсь, что не знаю.
Баст взглянул на собирателя историй с неподдельной жалостью:
– Ну что ж, тогда просто поверь мне на слово. Ушки у нее были необычайно хороши.
– Я думаю, этот аккорд ты взял верно, Баст, – с усмешкой сказал Квоут. Он помолчал, а когда заговорил снова, речь его текла медленно, и взгляд был отстраненный. – Беда в том, что она не похожа ни на кого из тех, кого я знал. Было в ней нечто неуловимое. Нечто влекущее, словно жар от огня. Была в ней некая грация, некая искра…
– Нос у нее был кривоват, Реши, – сказал Баст, прервав грезы своего наставника.
Квоут посмотрел на него, меж бровей у него пролегла раздраженная складочка:
– Что-что?
Баст вскинул руки, как бы защищаясь:
– Я просто обратил внимание, Реши! У тебя в истории все женщины прекрасны. В целом я этого оспорить не могу, поскольку ни одну из них я не видел. Но эту-то я видел. Так вот, нос у нее был немного кривоват. И, если совсем уж начистоту, лицо было узковато, на мой вкус. Нет, Реши, она никоим образом не была идеалом красоты. Уж мне ли не знать! Я на этом собаку съел.
Квоут долго смотрел на своего ученика, выражение лица у него было суровым.
– Баст, мы ведь не просто сумма частей, из которых мы состоим, – сказал он слегка укоризненно.
– Так я же и не говорю, что она не была хорошенькой, Реши! – поспешно ответил Баст. – Она мне улыбнулась. И это было… ну, вроде как… Оно пробивало навылет, если ты меня понимаешь.
– Я-то понимаю, Баст. Но опять же, я ее знал.
Квоут посмотрел на Хрониста:
– Видишь ли, вся проблема в сравнениях. Если я скажу «у нее были черные волосы», ты можешь подумать: «Ну, я знавал черноволосых женщин, некоторые из них были красивы». Но все равно все это будет не то, потому что на самом деле твоя знакомая брюнетка ничего общего с нею не имела. Она не обладала ее остроумием, ее неподдельным обаянием. Эта женщина была не похожа ни на одну из тех, кого я встречал в своей жизни…
Квоут умолк, глядя на свои сложенные руки. Он молчал так долго, что Баст снова заерзал, озираясь в тревоге.
– Наверное, беспокоиться тут бессмысленно, – сказал наконец Квоут, подняв глаза и сделав знак Хронисту. – Даже если я испорчу и это тоже, мир от этого вряд ли изменится.
Хронист взялся за перо, и Квоут заговорил прежде, чем он успел окунуть его в чернила:
– Глаза у нее были темные. Темные, как шоколад, как черный кофе, как отполированные бока лютни моего отца. Глаза эти смотрели с красивого лица овальной формы. Каплевидной.
Квоут вдруг смолк, как будто у него слова иссякли. Молчание было таким внезапным и глубоким, что Хронист на миг оторвал взгляд от страницы, чего прежде ни разу не делал. Но в тот самый момент, как Хронист поднял глаза, из Квоута вырвался новый поток слов:
– Ее непринужденная улыбка могла заставить сердце мужчины остановиться. Губы у нее были алые. Не того кричаще-алого цвета, в который красят губы многие женщины, полагая, будто это делает их желанными. Нет, у нее губы были алыми всегда, утром и вечером. Как будто за несколько минут до того, как ты ее увидел, она ела землянику или пила кровь сердца.
Где бы она ни находилась, она была центром комнаты, – Квоут нахмурился. – Не поймите меня неправильно. Она не была ни шумной, ни тщеславной. Мы смотрим на огонь, потому что он мерцает, потому что он светится. Свет – вот что бросается нам в глаза, но то, что заставляет человека склоняться ближе к огню, не имеет никакого отношения к его яркости и форме. То, что влечет тебя к огню – это тепло, которое ты ощущаешь, подойдя ближе. Вот и с Денной было так же.
Чем дольше говорил Квоут, тем сильнее искажалось его лицо, как будто каждое слово доставляло ему все большие мучения. И, хотя слова звучали отчетливо, они были под стать выражению его лица: казалось, прежде чем они слетали с его уст, каждое из них обдирали грубым напильником.
– Она… – Голова Квоута склонилась так низко, что казалось, будто он обращается к своим рукам, лежащим на коленях. – Что же я делаю? – чуть слышно выговорил он, будто рот у него был забит серым пеплом. – Что толку во всем этом? Как я могу дать вам представление о ней, если сам я никогда в жизни ее не понимал?
Хронист успел записать большую часть этой фразы, прежде чем сообразил, что Квоут, вероятно, совсем не рассчитывал, что он это запишет. Он застыл на какую-то долю секунды, а потом все-таки дописал фразу до конца. И долго выжидал молча, прежде чем, наконец, решился бросить взгляд на Квоута.