Она скорчила возмущенную рожицу и показала мне язык.
Я прижал палец к губам, словно в раздумьях:
– Да, ты права: крапива тебе не идет, если не считать твоего языка.
Она надулась и скрестила руки на груди.
– Овсюг! – воскликнул я, заставив ее рассмеяться. – Ты дикая, как и он, но он чересчур мал и скромен. Поэтому, как и по другим, – я кашлянул, – более очевидным причинам, от овсюга мы откажемся.
– А жаль! – сказала она.
– Вот, ромашка хороший цветок, – гнул я свою линию, не давая ей себя сбить. – Высокий и стройный, растет при дороге. Веселый и крепкий цветок, отнюдь не хрупкий. Ромашка полагается только на себя самое. Пожалуй, она бы вам подошла… Однако пойдем дальше. Ирис? Аляповатый. Чертополох? Чересчур надменный. Фиалка слишком мимолетна. Триллиум? Хм, а что, вариант. Красивый цветок. Не требует особого ухода. Поверхность лепестков…
Тут я совершил самый дерзкий поступок в своей молодой жизни: коснулся ее шеи кончиками пальцев.
– …Достаточно гладкая, чтобы быть под стать твоей коже – ну, почти. Но он чересчур близок к земле!
– Экий букет ты мне собрал… – негромко сказала Денна. Она машинально подняла руку и дотронулась до шеи в том месте, где я ее коснулся, – подержалась немного и уронила руку.
Добрый это знак или дурной? Чего она хотела: смахнуть мое прикосновение или, наоборот, запечатлеть его подольше? Я сильнее прежнего исполнился неуверенности и решил продолжать, не совершая больше столь рискованных поступков. Я остановился:
– Селас!
Она остановилась, обернулась, посмотрела на меня:
– И после всего этого ты выбрал цветок, которого я не знаю? Что это за селас такой? И почему?
– Это темно-красные цветы, которые растут на мощных лозах. Листья у селаса темные и нежные. Лучше всего он растет в тени, но сам цветок находит случайные солнечные лучи и распускается именно там.
Я посмотрел на нее.
– Это тебе подходит. Ты сама – тень и свет одновременно. Селас растет в чаще леса и в садах встречается редко, потому что лишь самые искусные садовники способны вырастить его, не навредив. У него чудесный аромат, его многие ищут, но находят немногие.
Я помолчал, подчеркнуто окинул ее взглядом:
– Да, раз уж меня заставили выбирать, я выбираю селас.
Она посмотрела на меня. Отвернулась.
– Ты обо мне слишком хорошо думаешь.
Я улыбнулся:
– Может, это ты думаешь о себе слишком плохо?
Она поймала отблеск моей улыбки и просияла в ответ:
– Нет, раньше ты был ближе к истине. Ромашки, милые и нежные. Ромашки – вот путь к моему сердцу!
– Я это запомню.
Мы пошли дальше.
– Ну а мне бы ты какой цветок принесла? – поддел я, надеясь застать ее врасплох.
– Цветок ивы, – сказала она, ни секунды не колеблясь.
Я задумался на добрую минуту.
– А что, у ивы есть цветы?
Она отвела взгляд куда-то в сторону, поразмыслила.
– Да нет, не думаю.
– Стало быть, это большая редкость! – хмыкнул я. – А почему именно ивы?
– Ты напоминаешь мне иву, – тут же ответила она. – Сильный, с цепкими корнями и скрытный. Когда налетает буря, ты легко поддаешься ее порывам, но сдвигаешься не дальше, чем сам того хочешь.
Я вскинул руки, словно обороняясь.
– Хватит с меня добрых слов! – запротестовал я. – Ты стремишься подчинить меня своей воле, но нет, не выйдет! Твоя лесть для меня не более чем ветер!
Она некоторое время смотрела на меня, как бы желая удостовериться, что я все сказал.
– И ива, более чем какое бы то ни было дерево, – добавила она, изогнув в улыбке свои изящные губы, – движется по воле ветра!
Звезды говорили мне, что прошло пять часов. Но мне казалось, будто время, до тех пор как мы пришли к «Дубовому веслу», где она жила в Имре, пролетело как один миг. В дверях наступил момент, показавшийся мне часом, когда я думал ее поцеловать. По дороге, пока мы шли и болтали, эта мысль искушала меня раз десять: когда мы остановились на Каменном мосту, полюбоваться рекой в лунном свете, под липой в одном из парков Имре…
Каждый раз я чувствовал, как между нами нарастает какое-то напряжение, почти физически осязаемое. Когда она искоса поглядывала на меня со своей загадочной улыбкой, когда склоняла голову набок, когда разворачивалась ко мне лицом, мне каждый раз казалось, будто она надеется, что я сделаю… что-нибудь. Обовью ее рукой? Поцелую? Ну откуда мне было знать? Разве можно знать наверняка в таком деле?
Я и не знал. И потому воспротивился ее притяжению. Я не хотел заходить чересчур далеко, не хотел оскорбить ее или поставить себя в неловкое положение. И к тому же предупреждение Деоха вселило в меня неуверенность. Кто знает, вдруг то, что я чувствую, – не более чем природное обаяние Денны, ее шарм.