Помещение мало-помалу заполнялось отчаянными воплями: люди сообразили, что происходит. Кто выкрикивал приказы, кто просто вопил от ужаса. Они суетились, роняя инструменты и опрокидывая недоделанные изделия.
А Фела не кричала и на помощь не звала – а потому никто, кроме меня, и не замечал, какая опасность ей грозит. Судя по результатам Килвиновой демонстрации, менее чем через минуту вся мастерская должна была превратиться в море пламени и едкого тумана. Времени не было…
Я бросил взгляд на полуоконченные изделия на соседнем рабочем столе, подыскивая что-нибудь, что могло пригодиться. Нет, ничего: россыпь базальтовых глыб, мотки медной проволоки, стеклянное полушарие с неоконченной рунической надписью, которому, вероятно, предстояло сделаться очередной Килвиновой лампой…
И вдруг я понял, что делать. Схватив стеклянное полушарие, я с размаху разбил его о базальтовую глыбу. Стекло разлетелось вдребезги, в руке у меня остался тонкий, кривой осколок с ладонь величиной. Свободной рукой я схватил со стола свой плащ и бросился прочь от вытяжки.
Я прижал большой палец к острой грани осколка, испытал противное тянущее ощущение, сменившееся острой болью. Так, кровь пошла; я мазнул большим пальцем по стеклу и произнес связывание. Встав напротив смывателя, я бросил осколок на пол, сосредоточился и топнул по нему ногой, раздробив стекло подошвой.
Меня пронзило холодом, подобного которому я никогда прежде не испытывал. Не обычным холодом, от которого мерзнут кожа и конечности в зимний день. Холод сотряс мое тело, точно удар грома. Я ощутил его на языке, в легких, в печени.
Однако я добился, чего хотел. Стекло удвоенной прочности, из которого был изготовлен смыватель, покрылось паутинкой трещин, я зажмурился – и оно лопнуло. Пятьсот галлонов воды огромным кулаком ударили меня в грудь, отшвырнули на шаг и промочили насквозь. И я бросился вперед, лавируя меж столов.
Как ни проворен я был, я все же оказался недостаточно проворен. В углу мастерской ослепительно полыхнуло оранжевым: туман начал воспламеняться, выбрасывая вверх странные, угловатые языки багрового пламени. Пламя разогреет оставшуюся смолу, она закипит еще активнее… Больше тумана – больше огня – больше жара…
Я бежал, а пламя ширилось. Оно распространялось по двум рукавам, которыми костная смола стекала в стоки. Языки огня взметывались вверх с ужасающей свирепостью, образуя две огненных завесы, надежно отгородивших дальний угол мастерской. Пламя было уже с меня ростом, и все росло и росло.
Фела выбралась из-за верстака и побежала вдоль стены в сторону одного из отверстий в полу. Поскольку костная смола стекала в решетку, у самой стены образовался проход, свободный от пламени и тумана. Фела уже готова была проскользнуть в него, как вдруг черный туман повалил из-под самой решетки. Девушка коротко, испуганно вскрикнула и отшатнулась. Туман вспыхивал, поднимаясь вверх, окутывая все вокруг клубящимся морем огня.
Я наконец миновал последний стол. Не останавливаясь, я задержал дыхание, зажмурился и перемахнул через туман, не желая, чтобы жуткая едучая субстанция попала мне на ноги. Руки и лицо мне опалило жаром, но мокрая одежда спасла меня от огня и ожогов.
Поскольку глаза у меня были зажмурены, приземлился я неудачно, ушибившись бедром о каменный угол стола. Не обращая внимания на боль, я кинулся к Феле.
Она отступала от огня в сторону внешней стены мастерской. Теперь она смотрела на меня, вскинув руки, словно пыталась защититься.
– Опусти руки! – крикнул я, подбегая к ней и обеими руками разворачивая мокрый насквозь плащ. Не знаю, услышала ли меня Фела за ревом пламени, но, как бы то ни было, она меня поняла. Она опустила руки и шагнула навстречу плащу.
На последних шагах я оглянулся назад и обнаружил, что пламя разрастается еще стремительней, чем я ожидал. Туман стелился по полу слоем в фут глубиной, черный, как смола. Пламя было таким высоким, что я даже не мог заглянуть на ту сторону, не говоря уж о том, чтобы хотя бы прикинуть, насколько широка огненная стена.
Прежде чем закутать Фелу плащом, я приподнял его повыше, так, чтобы полностью спрятать ее голову.
– Я тебя понесу! – крикнул я, заматывая ее в плащ. – А то у тебя ноги сгорят, если ты попытаешься пройти сквозь огонь!
Она что-то ответила, но слои мокрой ткани заглушили ее голос, и я все равно бы ничего не разобрал за ревом пламени.
Я вскинул ее – не на руках, перед собой, как какой-нибудь сказочный Прекрасный Принц, а на плечо, как мешок картошки. Ее бедро сильно уперлось мне в плечо, и я бросился в огонь. В грудь ударил жар, я вскинул свободную руку, чтобы защитить лицо, молясь, чтобы мокрые штаны хотя бы отчасти спасли мои ноги от едкого, жгучего тумана.