– Ну, так и быть, – сказал Каэрва. – Шестнадцать.
Только годы актерской выучки помешали мне разинуть рот. С чего это он вдруг так расщедрился?
– Пятнадцать! – сказал я, изображая негодование. – Включая седло, сбрую и торбу овса.
И принялся развязывать кошелек, как будто сделка уже заключена.
Невероятно, но Каэрва кивнул и послал одного из конюхов за седлом и сбруей.
Я отсчитал деньги в руку Каэрве, пока его подручный седлал вороного. Сильдиец отчего-то старался не смотреть мне в глаза.
Если бы я хуже разбирался в лошадях, я подумал бы, что меня надувают. Может, жеребец был краденый, может, барышник отчаянно нуждался в деньгах…
Как бы то ни было, меня это не волновало. Мне отчаянно повезло. Прежде всего, это означало, что, добравшись в Требон, я, возможно, сумею перепродать коня с небольшим барышом. По правде говоря, мне было необходимо его продать, чем быстрее, тем лучше, даже если я потеряю на этом деньги. Постой, корм и уход для такого коня обойдутся мне не меньше пенни в сутки. Я просто не мог себе позволить его держать.
Я упрятал свою котомку во вьюк, проверил подпругу, подогнал стремена и вскочил в седло Кет-Селхана. Конь слегка загарцевал, подавшись вправо, – ему не терпелось отправиться в дорогу. Как и мне самому. Я тронул повод, и мы пустились в путь.
Большинство проблем с лошадьми к самим лошадям никакого отношения не имеют. Все дело в бестолковых всадниках. Люди куют лошадей как попало, седлают спустя рукава, кормят чем придется, а потом жалуются – мол, им подсунули полухромую, норовистую клячу со сбитой спиной!
Я в лошадях разбирался. Родители научили меня и ездить верхом, и ходить за конями. И, хотя мне куда чаще приходилось иметь дело с более крепкими лошадками, скорее упряжными, чем верховыми, я знал, как заставить лошадь быстро покрыть большое расстояние.
Большинство людей, когда спешат, сразу начинают торопить лошадь. Пускаются с места в карьер и через час получают охромевшую или загнанную лошадь. Дурость просто. Только двенадцатицветный ублюдок может так обращаться с конем.
Но, сказать по правде, я бы загнал Кет-Селхана насмерть, если бы это помогло мне вовремя добраться до Требона. Бывают времена, когда я готов быть ублюдком. Я и дюжину лошадей готов был загнать, если бы это помогло мне добыть побольше сведений о чандрианах и о том, почему они убили моих родителей.
Но в конечном счете это был бы неправильный подход. На дохлой лошади до Требона не доедешь. А на живой – можно.
Поэтому для начала я пустил Кет-Селхана быстрым шагом, чтобы дать ему разогреться. Коню не терпелось помчаться вперед – возможно, он чувствовал мое собственное нетерпение. Это было бы замечательно, если бы мне предстояло проехать две-три мили. Но он был мне нужен минимум на пятьдесят миль, а может, и на все семьдесят, а для этого требуется терпение. Мне пришлось дважды придерживать коня, заставляя его снова идти шагом, прежде чем он смирился и перестал ускоряться.
Проехав с милю, я немного порысил. Рысь у него действительно была плавная, даже для гершаэна, но на рыси все равно трясет, как ни крути, и это растревожило свежие швы у меня на боку. Так что после второй мили я пустил его легким галопом. И только когда мы отъехали от Имре мили на три-четыре и очутились на ровной, хорошей, прямой дороге, я выслал его в настоящий галоп.
Получив, наконец, возможность как следует разогнаться, конь рванулся вперед. Солнце как раз успело осушить утреннюю росу, и крестьяне, убиравшие с полей пшеницу и ячмень, оглядывались на нас, когда мы с топотом проносились мимо. Кет-Селхан был резвый. Такой резвый, что ветер чуть не срывал с меня плащ, и тот развевался у меня за спиной, точно знамя. Я сознавал, что со стороны выгляжу весьма впечатляюще, но тем не менее мне быстро надоело, что меня все время тянет за шею, я расстегнул плащ и запихал его во вьюк.
Проезжая через рощицу, я заставил Селхана снова перейти на рысь. Это дало коню немного отдохнуть и избавило нас от риска налететь за поворотом на поваленное дерево или медленно ползущую телегу. Когда мы снова выехали на пастбище и стало видно, что дорога свободна, я вновь отпустил повод, и мы почти что полетели стрелой.
Часа через полтора такой езды Селхан вспотел и поводил боками, однако ему приходилось лучше, чем мне. Ноги у меня сделались как не свои. Я был достаточно крепок и молод, но все же я много лет не садился в седло. Верховая езда задействует совсем другие мышцы, чем ходьба, а ехать галопом ничуть не легче, чем бежать бегом, – если, конечно, ты не хочешь, чтобы твоя лошадь тратила вдвое больше сил на каждую милю.