Щеки у меня вспыхнули, и я понял, что сделался красным как свекла.
– Тейлу милосердный, ну я и придурок!
– На самом деле, это довольно лестно, – сказала Денна. – За исключением некоторых довольно противных хвастунов в пивных, не припомню, чтобы кто-нибудь прежде бросался меня защищать.
– Ну да, конечно! – ответил я, не поднимая головы, натягивая второй носок и башмак. Я был слишком смущен, чтобы смотреть ей в глаза. – Всякая девушка мечтает, чтобы ее спасли от домашней хрюшки!
– Да нет, серьезно.
Я поднял голову и увидел в ее глазах мягкую усмешку, но не насмешку.
– Ты выглядел таким… свирепым. Словно ощерившийся волк. – Она остановилась, посмотрела на мои волосы: – Или, скорее, лис. Слишком ты рыжий для волка.
Я поуспокоился. Лучше уж ощерившийся лис, чем полоумный придурок в одном башмаке.
– Только ты нож держишь неправильно, – сказала она как ни в чем не бывало, кивая на мою руку. – Если бы ты и в самом деле кого-нибудь пырнул, рука бы соскользнула, и ты бы распорол себе большой палец. – Она взяла меня за руку и слегка переместила пальцы. – Если держать вот так, большой палец останется цел. Минус в том, что ты теряешь подвижность запястья.
– А тебе что, часто приходилось драться на ножах? – изумился я.
– Ну, гораздо реже, чем ты мог бы подумать, – ответила она, лукаво улыбнувшись. – Это еще одна страница из той зачитанной книжонки, которой вы, мужчины, так любите руководствоваться, ухаживая за нами. – Она раздраженно закатила глаза: – Не счесть мужчин, которые пытались соблазнить меня лишиться добродетели, обучая, как ее защищать!
– Никогда не видел, чтобы ты ходила с ножом, – заметил я. – А почему?
– А зачем мне с ножом-то ходить? – спросила Денна. – Я же хрупкий цветочек, и все такое. Женщина, которая разгуливает с ножом, напрашивается на неприятности.
Она сунула руку глубоко в карман и достала длинную, узкую полоску металла, блестящую с одного края.
– Но вот женщина, которая держит нож при себе, готова противостоять неприятностям. В общем и целом, проще выглядеть безобидной. Меньше проблем наживешь.
Если я не вздрогнул, то лишь потому, что она вела себя как ни в чем не бывало. Ее нож был не намного больше моего, но это не был складной ножичек. Это была прямая полоска металла с тонкой кожаной обмоткой на рукояти. Она явно была не предназначена для того, чтобы резать еду или выполнять какие-нибудь мелкие работы у костерка. Она была куда больше похожа на хирургический ланцет из медики, острый, как бритва.
– Как ты ухитряешься носить его в кармане и не порезаться?
Денна повернулась боком и показала:
– У меня в кармане внутри прорезь. Нож пристегнут к ноге. Для того-то он такой плоский. Так что совсем не видно, что он у меня есть.
Она стиснула кожаную рукоятку и показала мне руку с ножом.
– Вот. Большой палец надо держать вдоль плоской части лезвия.
– Ты что, пытаешься соблазнить меня лишиться добродетели, обучая, как ее защищать? – спросил я.
– Да какая у тебя добродетель! – расхохоталась Денна. – Мне просто не хочется, чтобы ты порезал свои изящные руки в следующий раз, как соберешься защищать деву от свиньи! – Она склонила голову набок. – Да, кстати! А ты знаешь, что, когда ты злишься, глаза у тебя…
– Гей, хрюши! – донесся из-за деревьев голос, сопровождаемый глухим звяканьем колокольчика. – Хрюша-хрюша-хрюша…
Жирная свиноматка вскинула голову и затрусила обратно сквозь кусты, на голос. Денна улучила минуту и снова спрятала свой нож, я подобрал котомку. Мы пошли вниз по ручью следом за свиньей и увидели человека, вокруг которого толклось с полдюжины откормленных маток. Там же был старый щетинистый хряк, а под ногами путалась пара десятков разновозрастных поросят.
Свинопас поглядел на нас с подозрением.
– Эгей! – заорал он. – Не боись! Воны не кусять!
Свинопас был тощий, выдубленный солнцем, с жидкой клочковатой бороденкой. На его длинном посохе болтался грубый бронзовый колокольчик, а через плечо была перекинута потрепанная сума. Пахло от него далеко не так противно, как вы могли бы подумать: свиньи, пасущиеся на вольном выгуле – животные довольно чистоплотные, куда чище тех, кого держат в загоне. Впрочем, даже если бы от него воняло, как от свиньи в загоне, я был бы не в претензии: мне на своем веку и не такое нюхать случалось.
– А я-т се думаю, чегой-т тако по речке слушно, – сказал свинопас. Говор у него был такой густой и нажористый, что аж на ощупь чувствовалось. Мама называла такой выговор «высокогорным», потому что его можно встретить только в глухих деревушках, затерянных где-нибудь в горных долинах, почти не имеющих связи с внешним миром. Даже в таких глубоко провинциальных городках, как Требон, местные в наше время говорят почти грамотно. Прожив так много времени в Тарбеане и Имре, я годами не слышал настолько ярко выраженного диалекта. Должно быть, дядька вырос в каком-то очень уж глухом уголке, по всей вероятности, действительно высоко в горах.