– Прополощи рот! – приказал я. – Прополощи и выплюни!
Она взяла бутылку, и я только тут вспомнил, что бутылка-то пуста. Мы все допили за обедом.
Я бросился бежать по узкому проходу. Стрелой взлетел по лестнице, схватил мех с водой, ссыпался вниз и помчался назад, в ущелье.
Денна сидела на земле, очень бледная, с расширенными глазами. Я сунул ей в руки мех, и она хватанула воды так торопливо, что закашлялась, а потом чуть не подавилась, спеша ее выплюнуть.
Я полез в костровую яму, сунул руки глубоко в золу, чтобы найти под ней непрогоревшие угли. Достал пригоршню углей, потряс рукой, стряхнув большую часть золы, и протянул черные уголья Денне.
– Ешь! – приказал я.
Она непонимающе уставилась на меня.
– Давай, ешь! – я потряс перед ней пригоршней угля. – Если ты не сжуешь это немедленно, я стукну тебя по голове и затолкаю это в глотку!
Я сунул уголек себе в рот.
– Смотри, все нормально. Давай, ешь! – Мой тон смягчился, сделался скорее умоляющим, чем повелительным. – Ну Денночка, доверься мне!
Она взяла несколько угольков, положила их в рот. Бледная, с накипающими в глазах слезами, она прожевала их и, поморщившись, запила уголь глотком воды.
– Они тут собирают офалум, черт бы их взял, – сказал я. – Какой я идиот, что сразу не увидел!
Денна хотела было что-то сказать, но я оборвал ее:
– Молчи. Ешь. Ешь столько, сколько сможешь.
Она серьезно кивнула. Глаза у нее были расширены. Она прожевала, поперхнулась и проглотила уголь с еще одним глотком воды. Она двенадцать раз набила рот углем, быстро все съела, потом еще раз прополоскала рот.
– Что такое «офалум»? – тихо спросила она.
– Наркотик. Эти деревья – деннеры. Ты только что откусила здоровенный кусок деннеровой смолы.
Я сел рядом с ней. Руки у меня тряслись. Я прижал ладони к ногам, чтобы это скрыть.
Денна притихла. Что такое смола деннера – это знал всякий. В Тарбеане живодеры то и дело собирали по проулкам и подворотням Приморья окоченевшие трупы сладкоедов, хвативших лишнюю дозу.
– Много ты проглотила? – спросил я.
– Я ее просто жевала, как ириску… – Лицо у Денны снова побледнело. – Ой, еще кусок в зубах застрял…
Я потыкал пальцем в мех с водой.
– Полощи, полощи!
Она погоняла воду от щеки к щеке, выплюнула и повторила все сначала. Я пытался определить, сколько наркотика попало к ней в организм, но тут было слишком много неизвестных. Я не знал ни сколько она проглотила, ни насколько эта смола очищенная – пробовали ли эти крестьяне ее фильтровать…
Она пошевелила губами, ощупывая языком зубы:
– Ну вот. Я чиста.
Я заставил себя рассмеяться.
– Да уж, чище не придумаешь! – сказал я. – У тебя весь рот черный. Ты выглядишь как ребенок, игравший в угольном баке.
– Да ты сам не лучше! – сказала она. – Ты похож на щетку для труб!
Она коснулась моего голого плеча. Наверное, я порвал рубашку о камни, пока бегал за мехом с водой. Денна слабо улыбнулась – но ее перепуганных глаз улыбка не коснулась.
– И чего ради я набивала живот углем?
– Уголь действует как химическая губка, – объяснил я. – Вбирает всякие наркотики и яды.
Она слегка повеселела:
– Все-все?
Я подумал было соврать, но решил, что лучше не стоит.
– Почти все. Ты съела его достаточно быстро. Он всосет значительную часть того, что ты проглотила.
– Значительную – это какую?
– Шесть из десяти, – сказал я. – Есть надежда, что и побольше. Как ты себя чувствуешь?
– Мне страшно, – сказала она. – Меня трясет. А так, в общем, как обычно.
Она нервно заерзала и угодила рукой в липкую лепешку смолы, которую я выбил у нее из рук. Денна отшвырнула ее и испуганно вытерла руку об штаны.
– А сколько времени пройдет, прежде чем мы поймем?
– Я не знаю, насколько она у них очищенная, – сказал я. – Если она совсем сырая, ей потребуется больше времени, чтобы всосаться. Это хорошо: действие будет более смазанным, распределится на больший промежуток времени.
Я пощупал пульс у нее на шее. Сердце у нее отчаянно колотилось, но мне это ничего не сказало. Сердце и у меня колотилось.
– Смотри сюда!
Я поводил рукой у нее перед лицом, следя за ее глазами. Зрачки реагировали на свет с запозданием. Я положил руку ей на голову и, под предлогом того, что хочу приподнять веко, надавил на синяк на виске, сильно. Она не дернулась – и вообще ничем не показала, что ей больно.
– Я раньше думала, будто мне мерещится, – сказала Денна, глядя на меня, – а у тебя глаза действительно цвет меняют. Обычно они ярко-зеленые, с золотым ободком внутри…
– Это у меня от матери, – сказал я.
– Но я за тобой слежу… Вчера, когда ты отломал ручку насоса, они сделались тускло-зеленые, мутные такие. А когда свинопас сказал насчет «брехливых руэ», они почернели, всего на миг. Я тогда подумала, что это игра света, а теперь вижу, что нет.