И вот, лежа на крыше, в своем тайном убежище, там, где сходились три крыши, и проваливаясь в сон, я вдруг сообразил. Про Ланре! Да, разумеется! Я мог бы его попросить рассказать подлинную историю Ланре. Ту историю, которую мой отец…
Сердце у меня екнуло – я вдруг вспомнил то, о чем годами старался не думать: отца, небрежно бренчащего на лютне, мать, которая сидит в фургоне рядом с ним и поет… Я уже было машинально отшатнулся от этих воспоминаний, подобно тому, как отдергивают руку от огня.
Но тут с изумлением обнаружил, что воспоминания эти причиняют лишь слабую боль, а не мучительные страдания, как я ожидал. Вместо этого я почувствовал легкое, нарастающее возбуждение при мысли о том, чтобы услышать ту самую историю, которую искал мой отец. Историю, которую мог бы рассказать он сам.
Но все равно, я понимал, что таскаться на Портовую сторону ради какой-то истории – чистое безумие. Вся суровая практичность, к которой за эти годы приучил меня Тарбеан, требовала остаться в привычных местах, где можно чувствовать себя в безопасности…
Первый, кого я увидел, войдя в «Приспущенный флаг», был Скарпи. Он сидел на высоком табурете у стойки, старик с глазами как алмазы и телом, точно пугало из жердей, выброшенных морем. Тощий, с обветренным лицом и густыми белыми волосами на руках, лице и голове. Белизна волос особенно выделялась на фоне темно-коричневого загара – казалось, будто его забрызгало морской пеной.
У его ног сидели дети, человек двадцать, некоторые – моего возраста, большинство помладше. Странная это была компания: от чумазых уличных босяков вроде меня до сравнительно прилично одетых, умытых и ухоженных ребятишек, у которых, по всей видимости, были родители и дом.
Никого из них я в лицо не знал, но неизвестно ведь, кто из них может оказаться приятелем Пайка. Я нашел себе местечко у дверей и сел спиной к стене на корточки.
Скарпи выразительно прокашлялся, так, что мне сразу захотелось пить. Потом скорбно и многозначительно заглянул в стоявшую перед ним глиняную кружку и аккуратно поставил ее на стойку, перевернув кверху дном.
Ребятишки хлынули к стойке, наперебой бросая на нее монеты. Я быстренько прикинул, что есть у меня. Два железных полупенни, девять шимов и драб. В общей сложности чуть больше трех железных пенни на деньги Содружества. А может, он уже и не бьется об заклад на серебряный талант. Может, враки все то, что мне рассказывали.
Старик чуть заметно кивнул буфетчику:
– Феллоуского красного.
Голос у него был низкий и хриплый, производивший почти гипнотическое впечатление. Лысый дядька за стойкой сгреб монеты и расторопно налил вина в широкую глиняную кружку Скарпи.
– Ну, и о чем бы вам хотелось послушать сегодня? – пророкотал Скарпи. Его басовитый голос походил на отдаленные раскаты грома.
На секунду воцарилась тишина, отдававшая неким благоговейным ритуалом. А потом все ребятишки загомонили разом:
– Хочу историю про фейри!
– Про Орена и битву при Мнате!
– Да-да, про Орена Велсайтера! Ту, где барон…
– Про Лартама!
– Про Мир-Тариниэль!
– Про Иллиена и медведя!
– Про Ланре! – сказал я, неожиданно для себя самого.
Вновь все стихло. Скарпи пригубил вино. Ребятишки смотрели на него жадно и пристально – где-то я такое уже видел, только не мог вспомнить где.
Скарпи невозмутимо восседал посреди этой тишины.
– Не ослышался ли я, – голос у него был медленный и тягучий, точно темный мед, – кто-то здесь упомянул про Ланре?
Он посмотрел на меня в упор. Взгляд голубых глаз был ясен и пронзителен.
Я кивнул, не зная, чего ждать.
– А я хочу послушать про пустыни за Штормвалом! – жалобно попросила одна из девочек помладше. – Про песчаных змей, что выныривают из песка, точно акулы. И про пустынных людей, что прячутся под дюнами и пьют кровь, как воду. И…
Но сидевшие вокруг ребятишки зашикали на нее, заставив умолкнуть.
Воцарилась гробовая тишина. Скарпи отхлебнул еще вина. Глядя на ребят, что глядели на Скарпи, я, наконец, понял, кого они мне напоминают: человека, который с тревогой поглядывает на часы. Я заподозрил, что, как только у старика закончится выпивка, тут же закончится и его рассказ.
Скарпи отхлебнул еще – совсем крохотный глоточек, – отставил кружку и развернул табурет к нам лицом.
– А кто хочет послушать о человеке, что потерял один глаз и оттого только лучше стал видеть?
Что-то в его тоне и реакции остальных детей подсказало мне, что вопрос был чисто риторический.
– Ну что ж, значит, про Ланре и Войну Творения… Древняя, очень древняя история. – Он обвел детей взглядом. – Ну что ж, садитесь и слушайте. Поведаю я вам о сияющем городе, что стоял когда-то, много лет назад, за много миль отсюда…