Но и во всей своей мощи, столь дорого ему доставшейся, не мог он вернуть Лиру. А без нее тяжкой ношей сделалась для Ланре жизнь, и могущество, что обрел он, раскаленным ножом жгло ему душу. И, спасаясь от отчаяния и мук, покончил Ланре с собой. Прибег он к последнему прибежищу всякого человека, попытавшись бежать дверями смерти.
Но подобно тому, как в прошлый раз любовь Лиры заставила его вернуться из-за последнего порога, так и в этот раз могущество Ланре принудило его пробудиться от сладостного забвения. Новообретенное могущество возвратило его обратно в тело и вынудило жить дальше.
Посмотрел Селитос на Ланре и понял все. Пред его могущественным взором все это висело в воздухе вокруг содрогающейся фигуры Ланре, подобно черным гобеленам.
– Да, я могу тебя убить, – сказал Селитос и отвернулся, ибо лицо Ланре вдруг просияло надеждой. – На час, на день. Но ты все равно вернешься, притянутый, точно железо к лоденному камню. Твое имя пылает могуществом внутри тебя. И не в силах я его угасить, как не в силах добросить камнем до луны.
Поникли плечи у Ланре.
– А я надеялся, – коротко сказал он. – Но я знал истину. Я уже не тот Ланре, которого ты знал. Новое, ужасное имя ношу я ныне. Имя мне Халиакс, и ни одна дверь не остановит меня. Для меня все потеряно. Нет больше Лиры, нет сладкого убежища сна, нет блаженного забвения, даже безумие – и то мне недоступно. Сама смерть – открытые врата для моего могущества. Бежать мне некуда. Надеяться на забытье могу я лишь после того, как все исчезнет и Алеу безымянными падут с неба.
И, сказав так, спрятал Ланре лицо в ладонях, и все тело у него затряслось от безмолвных, тяжких рыданий.
Посмотрел Селитос на земли внизу и ощутил слабый проблеск надежды. Шесть столбов дыма вздымались над равнинами. Мир-Тариниэль пал, и шесть городов было уничтожено. Но это означало, что не все потеряно. Ведь еще один город уцелел…
Невзирая на все происшедшее, посмотрел Селитос на Ланре с жалостью, и когда заговорил, печаль звучала в голосе его:
– Так что ж, ничего не осталось? Никакой надежды? – Он коснулся руки Ланре. – В жизни много радости. И даже после всего, что было, я помогу тебе обрести это. Если ты согласишься попытаться.
– Нет, – отвечал Ланре. Выпрямился он во весь рост, и лицо его выглядело царственным, невзирая на горестные морщины. – Нет в мире радости. Буду я сеять соль, дабы не взрастали горькие сорные травы.
– Жаль, – отвечал Селитос и тоже выпрямился во весь рост.
И возгласил Селитос громким голосом:
– Никогда прежде не обманывался взор мой! В сердце же твоем не увидел я истины. – Селитос перевел дыхание:
– Око мое обмануло меня, и никогда более…
Тут вскинул он камень и вогнал острие его себе в глаз. Вопль его эхом разнесся между скал, и, задыхаясь, рухнул он на колени.
– Пусть никогда впредь не буду я столь слеп!
Глубокая тишина воцарилась тогда, и пали с Селитоса оковы заклятия. Бросил он камень к ногам Ланре и сказал:
– Силой своей собственной крови связую я тебя. Твоим собственным именем да будешь ты проклят!
И произнес Селитос длинное имя, что таилось в сердце Ланре, и при звуке его солнце померкло, и ветер сорвал камни с горного склона.
И сказал тут Селитос:
– Вот судьба, которой обрекаю я тебя. Да будет лицо твое вечно сокрыто тенью, черной, как разрушенные башни возлюбленного моего Мир-Тариниэля.
Вот судьба, которой обрекаю я тебя. Имя твое обратится против тебя, и не будет тебе покоя вовеки.
Вот судьба, которой обрекаю я тебя и всех, что последуют за тобою. Да будет так до тех пор, пока миру настанет конец и Алеу безымянными падут с неба.
И увидел Селитос, как тьма окутывает Ланре. Вскоре не стало уже видно его благородных черт, лишь смутные очертания носа, рта и глаз. Остальное же сделалось тенью, черной и бесформенной.
Тогда встал Селитос и сказал:
– Один раз обманом одолел ты меня, но больше такому не бывать. Теперь взор мой сделался вернее прежнего, и могущество мое при мне. Убить тебя я не могу, но могу отослать прочь. Убирайся! Облик твой тем гнусней, что некогда был ты прекрасен.
Но, стоило Селитосу произнести это, как слова сделались горьки в устах его. Ланре же, с лицом, окутанным тенью темней беззвездной ночи, унесся прочь, точно дым на ветру.
Тогда опустил голову Селитос, и горючие кровавые слезы хлынули на землю.
Лишь тогда, когда Скарпи умолк, я обнаружил, насколько захвачен был этой историей. Он запрокинул голову и осушил последние капли вина из широкой глиняной кружки. Он перевернул кружку вверх дном и глухо, но решительно пристукнул ею о стойку.