Дети, которые всю историю просидели недвижимо, как камни, загомонили. Посыпались вопросы, замечания, просьбы и благодарности. Скарпи подал чуть заметный знак буфетчику, тот выставил ему кружку пива, а ребятишки потянулись на улицу.
Я дождался, пока уйдет последний из них, и подошел к Скарпи. Он посмотрел на меня своими алмазно-голубыми глазами, и я выдавил:
– Спасибо. Я хотел вас поблагодарить. Моему отцу понравилась бы эта история. Это… это… – я запнулся. – Вот, я хотел вам дать… – Я достал железный полупенни. – Я не знал, как тут полагается, поэтому не заплатил…
Голос у меня был хриплый, будто ржавый. Я небось за весь предыдущий месяц так много не разговаривал.
Скарпи пристально смотрел на меня.
– Правила тут такие, – сказал он, загибая узловатые пальцы. – Правило первое: молчать, когда я говорю. Правило второе: расплатиться мелкой монеткой, если у тебя найдется лишняя. – Он посмотрел на полупенни, лежащий на стойке.
Мне не хотелось признаваться, насколько эта монетка мне не лишняя, поэтому я постарался сменить тему.
– А вы много историй знаете, да?
Он улыбнулся, и сеточка морщин, оплетавшая его лицо, оказалась частью этой улыбки.
– Историю я знаю только одну. Однако иной раз отдельные ее кусочки могут сами по себе показаться историями. – Он отхлебнул из кружки. – История растет прямо вокруг нас. В усадьбах сильдийцев и мастерских сильдарцев. И в великом песчаном море за Штормвалом. В приземистых каменных хижинах адемов, среди безмолвных бесед. А иногда… – он улыбнулся, – иногда история растет и в убогих барах в переулках Портовой стороны в Тарбеане.
Его сверкающие глаза заглянули в глубь меня, будто бы я был книгой, которую он мог прочесть.
– Всякая хорошая история хотя бы отчасти должна быть правдивой, – сказал я, повторяя слова отца, – просто чтобы нарушить молчание. Снова разговаривать с человеком было странно – странно, но приятно. – И тут, наверное, не меньше правды, чем где бы то ни было. А жаль. Миру пошло бы на пользу, если бы в нем было поменьше правды и побольше…
Я умолк, сам не зная, чего «побольше». Я уставился на свои руки и огорчился, что не потрудился их помыть.
Скарпи подвинул полупенни обратно в мою сторону. Я взял монетку, он улыбнулся. Его грубая рука опустилась мне на плечо, легкая, как птичка.
– Каждый день, кроме скорбенья. К шестому колоколу, ну, плюс-минус.
Я собрался было уйти, но остановился.
– А это правда? Ваша история. – Я сделал неопределенный жест. – Та часть, что вы рассказывали сегодня?
– Все истории – правда, – сказал Скарпи. – Но то, что я рассказывал, было на самом деле, если ты это имеешь в виду.
Он еще раз не торопясь отхлебнул пива, снова улыбнулся, играя сверкающими глазами.
– Ну, плюс-минус. Чтобы рассказать историю как следует, всегда приходится немного приврать. Слишком много правды путает факты. Если ты слишком честен, будешь выглядеть неискренним.
– Вот и отец мой говорил то же самое.
И, как только я упомянул отца, в душе у меня поднялся вихрь противоречивых эмоций. И лишь увидев, как Скарпи провожает меня взглядом, я осознал, что нервно пячусь к выходу. Я остановился, заставил себя развернуться и направиться к двери.
– Я приду, если получится.
В голосе у меня за спиной послышалась улыбка:
– Да, я знаю.
Глава 27
И открылись глаза его
Из бара я вышел улыбаясь, совершенно забыв о том, что я все еще на Портовой и тут опасно. Меня переполняло радостное возбуждение при мысли, что скоро я, возможно, услышу еще одну историю. Мне так давно не случалось ждать чего-то хорошего! Я вернулся на свой угол улицы и убил три часа впустую, прося милостыню: мне не подали ни единого шима. Но даже это меня не смутило. Завтра скорбенье, зато послезавтра снова будут истории!
Однако, сидя на углу, я почувствовал, как меня охватывает смутная тревога. Столь редкое для меня ощущение счастья омрачилось чувством, будто я о чем-то позабыл. Я старался не обращать на него внимания, однако чувство это преследовало меня весь этот день и весь следующий день тоже, наподобие комара, которого не получается даже разглядеть, не то что прихлопнуть. И к вечеру я был точно уверен, что я о чем-то позабыл. Это было как-то связано с историей, которую рассказывал Скарпи.
Вам-то, разумеется, нетрудно понять, в чем дело, сейчас, когда вы слушаете все связно и по порядку. Но вы не забывайте, что я уже почти три года жил в Тарбеане наподобие животного. Отдельные части моего разума по-прежнему спали, а мучительные воспоминания пылились за дверью забвения. Я привык избегать их, как калека привыкает беречь поврежденную ногу.