Я направлялся в Университете деньгами в кошельке и умиротворяющей тяжестью лютни, висящей на плече. Она была старая, некрасивая и много стоила мне — денег, крови и части разума.
Я любил ее как дитя, как дыхание, как собственную правую руку.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ ЖЕСТЬ И ДЕГОТЬ
В начале моей второй четверти Килвин дал мне разрешение изучать сигалдри. Это заставило удивленно приподняться несколько бровей, но не в артной, где я показал себя усердным работником и прилежным студентом.
Сигалдри — это, проще говоря, набор инструментов для направления и распределения сил. Как симпатия, только твердая.
Например, если пометить один кирпич руной «уле», а другой — руной «доч», две руны заставят кирпичи приклеиться друг к другу, словно они связаны цементным раствором.
Но все не так просто. В действительности происходит вот что: две руны рвут кирпич пополам с силой, равной силе притяжения. Чтобы предотвратить это, следует добавить руну «ару» на каждый кирпич. «Ару» — руна глины, и она заставляет два кусочка глины слиться, решая вашу проблему.
Если не считать того, что «ару» и «доч» не сочетаются. Они создают неправильную конфигурацию. Чтобы они подошли друг к другу, надо добавить еще две связующие руны: «геа» и «тех» на второй кирпич. Тогда кирпичи притянутся друг к другу, не ломаясь.
Но только если кирпичи сделаны из чистой глины. Большинство кирпичей не таковы. Поэтому лучше подмешать железо в кирпичный раствор, прежде чем обжигать. Конечно. Это означает, что придется использовать «фехр» вместо «ару». Затем вам понадобится добавить «тех» и «геа», чтобы все наконец сошлось…
Как видите, цемент — более простой и надежный способ удержать кирпичи вместе.
Я изучал сигалдри под руководством Каммара. Этот покрытый шрамами одноглазый человек был «привратником» Килвина. Только после того, как ты доказывал ему полное владение сигалдри, ты мог продвинуться до обучения у одного из более опытных артефакторов. Ты помогал им в их проектах, а они в ответ показывали тебе тонкости своего искусства.
Всего рун было сто девяносто семь. Это походило на изучение нового языка — только он основывался на почти двух сотнях незнакомых букв; кроме того, нередко приходилось изобретать свои собственные слова. У большинства студентов уходил месяц учебы, прежде чем Каммар признавал их готовыми продвинуться дальше. У некоторых — целая четверть.
У меня это заняло семь дней — все, от начала до конца.
Как?
Во-первых, у меня был мотив. Другие студенты могли позволить себе не спешить в учебе — их родители или покровители оплачивали расходы. Я же вынужден был в артной быстро подниматься по рангам, чтобы начать зарабатывать деньги собственными проектами. Плата за обучение уже не была приоритетом — им стала Деви.
Во-вторых, я был очень умен. Чрезвычайно умен.
И наконец, мне везло. Просто и незатейливо.
С лютней за спиной я ступил на лоскутный ковер крыш главного корпуса. Стояли темные облачные сумерки, но я уже хорошо знал дорогу. Я держался жести и дегтя, зная, что красная черепица и серый кровельный сланец предательски скользят под ногой.
В какой-то момент перестройки главного корпуса один из двориков оказался совершенно изолированным. В него можно было попасть, только вылезая из высокого окна в одном из лекционных залов или спустившись с крыши по корявой яблоне.
Я приходил сюда, чтобы попрактиковаться в игре на лютне. Мое место в гнездах не слишком подходило для этого. Не только потому, что музыка на этой стороне реки считалась фривольной, но и потому, что моя игра могла поссорить меня с соседями по комнате, которые спали или занимались. Поэтому я приходил сюда. Это место было наилучшим: уединенное и практически рядом с домом.
Кусты разрослись, и газон превратился в буйство сорняков и цветущих трав. Но под яблоней стояла скамейка, прекрасно мне подходившая. Обычно я приходил поздно вечером, когда главное здание стояло запертым и пустым. Но сегодня был теден, и, значит, если я быстро пообедаю, у меня будет почти час между занятием Элксы Дала и работой в артной. Куча времени для практики.
Однако добравшись до дворика, я увидел огни в окнах — лекция Брандье затянулась.
Поэтому я остался на крыше. Окна в лекционный зал были закрыты, и было не много шансов, что меня услышат.
Я прислонился спиной к ближайшей трубе и начал играть. Минут через десять огни в окнах погасли, но я решил остаться здесь, а не терять время, спускаясь во двор.
Я был где-то на половине «Тима — десять стуков», когда солнце выскользнуло из-за туч. Золотой свет залил крышу, скатываясь тонкой струйкой во дворик.