Прошло четверть часа, и драккус завершил борьбу с огнем. Я надеялся, что к этому времени уже начнет сказываться действие смолы. По моим прикидкам, он съел раз в шесть больше летальной дозы, так что начальные стадии эйфории и мании пройдут быстро. Потом наступят бред, паралич, кома и смерть. Я подсчитал, что все должно закончиться где-то за час, а может, и раньше.
Наблюдая, как драккус воюет с разметанными огнями, я почувствовал укол сожаления: это было великолепное животное. Мне не хотелось убивать его — не хотелось больше, чем пускать на ветер офалум, стоящий шестьдесят талантов. Однако у меня не было никаких сомнений в том, что случится, если предоставить событиям идти своей чередой, а отягощать свою совесть смертями невинных людей мне хотелось еще меньше.
Вскоре драккус прекратил есть. Теперь он просто катался по разбросанным веткам, гася огонь. Двигался он куда более энергично — верный признак того, что смола деннера уже начала действовать. Он стал ворчать, басовито и гулко — рык, рык, язык синего огня, перекат, рык, перекат.
Наконец от костра не осталось ничего, кроме поблескивающих углей. Как и в прошлый раз, драккус покрутился по ним и лег, окончательно потушив весь огонь на вершине.
С минуту он лежал спокойно. Потом заворчал снова — рык, рык, язык пламени. Он зарывался брюхом глубже в угли, как будто ерзал от волнения. Если это начало мании, то, на мой взгляд, оно пришло слишком поздно. Я-то надеялся, что сейчас он будет уже на всех парах двигаться к бреду. Неужели я неправильно рассчитал дозу?
Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я заметил, что откуда-то идет свет. Сначала я подумал, что раздуло облака и из-за горизонта выглядывает луна. Но когда отвернулся от драккуса и посмотрел назад, то увидел кое-что другое.
На юго-западе, едва ли в трех километрах от нас, сиял Требон. Это был не обычный тусклый свечной свет в окнах — нет, там повсюду горели высокие костры. На секунду я решил, что город объят пожаром.
Но потом понял, что происходит: праздник урожая. В центре города горит огромный костер, а около домов — костры поменьше, где люди потчуют сидром усталых работников. Сейчас все пьют и бросают в костры соломенные чучела — куклы, связанные из снопов пшеницы, ячменя, соломы, мякины. Чучела, сделанные так, чтобы быстро и ярко вспыхивать, — ритуал конца года, предназначенный для отпугивания демонов.
Позади меня заворчал и заворочался драккус. Я посмотрел на него со своего каменного насеста. Как и я, он лежал головой к темным скалам на севере, а Требон был в противоположной стороне.
Я не религиозный человек, но должен признаться, что тогда молился. Я от всего сердца молил Тейлу и всех его ангелов, чтобы драккус умер — просто тихо уснул и умер, не поворачиваясь и не видя огней города.
Я выждал несколько долгих минут и уже решил, что драккус уснул, но, приглядевшись, увидел, что голова его мотается из стороны в сторону. Мои глаза совсем привыкли к темноте, и огни Требона словно стали ярче. Прошло полчаса с тех пор, как драккус сожрал смолу. Почему он до сих не умер?
Я хотел сбросить вниз остатки смолы, но не решился. Если драккус повернется ко мне, он посмотрит на юг, на город. Даже если я брошу мешок со смолой прямо перед ним, он может повернуться, чтобы поудобнее устроиться на кострище. Может, если…
Драккус взревел, так же гулко и мощно, как и раньше. Я не сомневался, что в Требоне его услышали. Я бы не удивился, если бы его услышали даже в Имре. Я взглянул на Денну: она пошевелилась во сне, но не проснулась.
Драккус подпрыгнул на угольном ложе, мотая головой, как игривый щенок. Угли местами еще тлели, давая мне достаточно света, чтобы разглядеть, как огромное животное перекатилось, подпрыгнуло, клацнуло в воздухе зубами, повернулось…
— Нет, — сказал я. — Нет-нет-нет.
Драккус посмотрел на Требон. Я видел, как пляшущие огни города отражаются в огромных глазах. Он выдохнул еще один язык синего пламени: вверх, по высокой дуге. Тот же самый сигнал он подавал раньше — приветствие или вызов.
Драккус сорвался с места и пустился бежать, с безумной энергией ломясь вниз по склону. Я слышал, как он крушит и грызет деревья; снова раздался рев.
Я включил свою симпатическую лампу, подошел к Денне и сильно ее потряс.
— Денна, Денна! Ты должна проснуться!
Она едва шевельнулась.
Я приподнял ей веко и проверил зрачки. Они не выказали прежней медлительности и быстро сжались в ответ на свет лампы. Значит, деннеровая смола наконец вышла из организма, теперь это уже просто изнеможение, и ничего больше. На всякий случай я приподнял оба ее века и снова поднес лампу.