На лице мэра промелькнул страх, который тут же смыло волной гнева. Он через плечо махнул констеблю.
— Тогда ты проведешь ночь в кутузке за бродяжничество и вызывающее поведение. Мы отпустим тебя утром, если научишься придерживать язык.
Констебль приблизился к фургону, благоразумно прижимая дубинку к бедру.
Старик выпрямился и поднял руку. Яркий красный свет заструился из передних углов фургона.
— Вам повезло, что далеко, — зловеще произнес он. — Иначе бы никому не поздоровилось.
После секундного удивления до меня дошло, что красный свет идет от пары симпатических ламп, которые старик укрепил на своем фургоне. Я видел одну такую раньше, в библиотеке лорда Грейфеллоу. Они горели ярче газовых ламп, ровнее свечей или масляных ламп и были практически вечными. Кроме этого, они чертовски дорого стоили. Я мог поспорить, что в этом городишке никто даже не слышал о таких штуках — не то что видел.
Когда зажегся свет, констебль замер как вкопанный. Но поскольку больше вроде бы ничего не происходило, он браво выпятил челюсть и продолжил путь к фургону.
Старик забеспокоился.
— Ну-ка погодите минутку, — начал он, когда красный свет в фургоне стал гаснуть. — Мы же не хотим…
— Заткни хлебало, старый пердун, — велел констебль.
Он схватил арканиста за плечо с таким видом, словно совал руку в раскаленную печь. Ничего ужасного не произошло, и констебль ухмыльнулся, снова преисполнившись уверенности:
— А будешь еще какую дьявольщину творить, я тебя долбану как следует.
— Молодец. Том, — похвалил мэр, просияв от облегчения. — Веди его, а потом пришлем кого-нибудь за фургоном.
Констебль ухмыльнулся еще раз и вывернул руку старика. Арканист согнулся пополам, издав короткий свистящий, полный боли звук.
С того места, где я прятался, я видел, как тревога на лице арканиста сменилась болью, а потом яростью — все за одну секунду. Его губы шевельнулись…
Из ниоткуда ударил свирепый порыв ветра — будто в одно мгновение разразилась буря. Ветер зацепил фургон старика, и он встал на два колеса, а потом снова грохнулся на все четыре. Констебль отшатнулся и упал, словно пораженный Господней дланью. Даже там, где я прятался — метрах в десяти от них, — ветер был так силен, что мне пришлось шагнуть вперед, будто кто толкнул меня в спину.
— Изыдите! — гневно прокричал старик. — Не тревожьте меня больше! Я превращу вашу кровь в огонь, а сердца наполню ужасом, что холоднее льда и железа!
В этих словах было что-то знакомое, но я не мог припомнить, откуда знаю их.
Мэр с констеблем поджали хвосты и бросились наутек — с глазами, белыми от ужаса, как у перепуганных лошадей.
Ветер стих так же внезапно, как и появился. Вся буря продолжалась не более пяти секунд. Поскольку почти все горожане сейчас собрались в трактире, я сомневался, что кто-либо еще видел это, кроме меня, мэра, констебля и пары стариковых ослов, запряженных в фургон и хранящих полнейшую невозмутимость.
— Избавьте это место от вашего нечистого присутствия, — бормотал про себя арканист, наблюдая за бегущими обидчиками. — Силою имени моего я повелеваю, чтобы стало так.
Наконец я понял, почему эти слова показались мне столь знакомыми. Он цитировал сцену изгнания демонов из «Даэоники». Не многие знали эту пьесу.
Старик вернулся к своему фургону и начал импровизировать:
— Я превращу вас в масло на летнем солнце. В поэта с душой священника. Я нашпигую вас лимонным кремом и выброшу из окна. — Он сплюнул. — Идиоты.
Гнев, похоже, покинул его, и старик испустил глубокий усталый вздох.
— Да уж, хуже и быть не могло, — пробормотал он, потирая вывернутое плечо. — Думаете, они вернутся с целой толпой?
На мгновение я подумал, что старик обращается ко мне. Затем я понял: он говорит с ослами.
— Я тоже не думаю, — кивнул он. — Но бывало, что я ошибался. Давайте-ка лучше остановимся на краю города и полюбуемся на остатки овса.
Старик вскарабкался в фургон и вылез оттуда с широким ведром и почти пустым холщовым мешком. Он высыпал содержимое мешка в ведро, явно пав духом при виде результата, взял горсточку овса себе и ногой подтолкнул ведро к ослам.
— Не смотрите на меня так, — буркнул он. — Все на голодном пайке. Кроме того, вы хоть пастись можете. — Поглаживая осла, он начал жевать сырой овес, иногда останавливаясь, чтобы выплюнуть шелуху.
Мне показалось очень печальным, что этот старик путешествует совсем один и, кроме ослов, ему даже поговорить не с кем. Нам, эдема руэ, тоже приходится нелегко, но нас много. А у этого человека не было никого.