Никто больше не может увидеть их — только самые могущественные, да и то с великим трудом и опасностями. Они вершат правосудие в мире, и Тейлу — величайший из них…
— Я услышал достаточно, — Человек говорил негромко, но даже крик не прозвучал бы ужаснее.
Когда Скарпи рассказывал историю, любая помеха была как камешек во рту, полном хлеба.
Из дальнего угла к стойке проталкивались два человека в темных плащах: один высокий и надменный, другой низенький, в капюшоне. Тейлинские священники. Их лица были суровы, а под плащами угадывались мечи, незаметные, пока они сидели. Теперь стало ясно, что это церковные воины.
Не я один заметил это — дети потихоньку выскальзывали за дверь. Самые ушлые пытались притворяться случайными посетителями, но некоторые срывались на бег, не дойдя до дверей. Вопреки здравому смыслу трое детей остались: сильдийский мальчик в рубашке со шнуровкой, маленькая босоногая девочка и я.
— Полагаю, все мы слышали достаточно, — спокойно и жестко произнес высокий священник.
Он был тощий, с запавшими глазами, поблескивающими, как тлеющие угли. Аккуратно подстриженная бородка цвета сажи заостряла черты его лица, и без того похожего на лезвие ножа.
Он отдал свой плащ низенькому священнику в капюшоне и остался в светло-серой тейлинской рясе. На его шее виднелись серебряные весы. Мое сердце ушло в пятки: не просто священник, а справедливый судия. Краем глаза я заметил, как двое оставшихся детей выскользнули за дверь.
Судия заговорил:
— Пред бдительным оком Тейлу я обвиняю тебя в ереси.
— Засвидетельствовано, — буркнул второй священник из-под капюшона.
Судия махнул воинам:
— Свяжите его.
Воины бросились выполнять приказ. Скарпи перенес эту процедуру совершенно спокойно, не вымолвив ни слова.
Судия пронаблюдал, как его телохранитель связывает запястья Скарпи, потом отвернулся, словно вдруг позабыв о сказителе. Он обвел комнату долгим взглядом и наконец остановил его на лысом человеке за стойкой.
— Т-тейлу благослови вас! — тут же отозвался, заикаясь, хозяин «Приспущенного флага».
— Благословил, — веско приложил судия и еще раз оглядел комнату. Наконец он повернулся ко второму священнику, стоявшему дальше от стойки. — Антоний, разве может такое прекрасное место давать приют еретикам?
— Все возможно, справедливый судия.
— А-а-ах, — мягко сказал судия, снова медленно обозрел бар и опять остановился на человеке за стойкой.
— Могу я предложить вашим честям чего-нибудь выпить? Если в-вы хотите? — быстро предложил трактирщик.
Ответом была тишина.
— Я, это… напитки для вас и ваших братьев. Прекрасный бочонок феллоуского белого? Чтобы подкрепить мою благодарность. Я позволял ему тут оставаться, потому что поначалу он интересные истории рассказывал. — Хозяин нервно сглотнул и поспешно продолжил: — Но потом он начал говорить ужасные вещи. Я боялся выкинуть его прочь, потому что он явно сумасшедший, а всякий знает, как тяжко немилость Господня ложится на тех, кто поднимает руку на безумцев…
Его голос сорвался, и в комнате повисла тишина. Он снова сглотнул, и я со своего места у двери услышал сухой щелчок в его горле.
— Щедрое предложение, — наконец сказал судия.
— Очень щедрое, — эхом отозвался маленький священник.
— Однако крепкие напитки иногда толкают людей на порочные дела.
— Порочные, — прошипел маленький.
— А некоторые из наших братьев приняли обеты противостоять искушениям плоти. Я вынужден отказаться. — Голос судии сочился благочестивым сожалением.
Мне удалось поймать взгляд Скарпи, и он чуть улыбнулся мне. В животе у меня заныло. Старый сказитель будто совершенно не представлял, в какую беду попал.
Но в то же время глубоко внутри что-то эгоистическое талдычило мне: «Ели бы ты пришел раньше и выяснил, что хотел, сейчас было бы не так плохо».
Бармен нарушил тишину:
— Может быть, вы тогда возьмете стоимость бочонка, сэры? Если бочонок нельзя…
Судия помолчал, словно размышляя.
— Ради детей, — умолял лысый. — Я знаю, вы потратите деньги на них.
Судия сжал губы.
— Очень хорошо, — сказал он секунду спустя, — ради детей.
В голосе маленького священника прорезалась нехорошая радость:
— Ради детей.
Хозяин выдавил слабую улыбку.
Скарпи закатил глаза и подмигнул мне.
— А ведь если подумать, — густым медом потек голос Скарпи, — такие добродетельные святоши, как вы, могли бы найти себе занятие поинтереснее, чем арестовывать сказителей и выбивать деньги из честных людей.