За чтение и просто хранение подобной литературы полагалась уголовная статья.
— Сейчас весь мир лихорадит после этого процесса, о котором даже не принято говорить, — сказала Римма. — Ты знаешь, кого я имею ввиду?
— Дело Синявского — Даниэля, — кивнула Роза, — я знаю. Толик часто говорил об этом. Кажется, он хотел быть на их месте.
— Прекрасно — за собственную писанину пойти в лагеря! — хмыкнула Римма.
— Прекрати, — устало вздохнула Роза, — у таких людей совершенно другие цели. Я понимаю это, но… Может, они и герои, и Толик, наверное, герой… но я бы предпочла поменьше героизма и побольше благоразумия…
— Может, как раз после этого процесса твоего Толика скорей и выпустят, — сказала Римма, — несмотря даже на то что есть негласное распоряжение взять всех писателей под особый контроль. Слушай! Я расскажу тебе то, что узнала, все эти подробности.
— О том, почему следует взять всех писателей под особый контроль? — хмыкнула Роза.
— Ну что, ну такова жизнь, — Римма пожала плечами. — Писатели тем и опасны, что умеют говорить с сердцем человека. А говорят они иногда так, что после их слов остается выжженная пустыня — там, где раньше процветал оазис социализма… Ой, чего это меня занесло… Ну, в общем, ты поняла…
— Дело Синявского — Даниэля, — задумчиво произнесла Роза. — Какое они ко всем нам имеют отношение? Какое? Почему? Не понимаю…
— Потому, что все связано! Как вообще этого не понимать? Разве просто так издаются секретные распоряжения, и всякие графоманы вроде твоего Толика берутся под спецконтроль?..
Роза могла ответить, но она промолчала. Спорить в этой ситуации было бессмысленно — это уже была другая жизнь. И она уже не будет прежней. А Римма продолжила говорить…
Глава 8
Несмотря на то что основные события дела Синявского — Даниэля происходили в Москве, его обсуждала вся страна — тихо, не афишируя. И особенно тайно этот вопрос обсуждался в одесской литературной жизни. Этот свободолюбивый город приучил своих жителей во все времена открыто выражать свои мысли. Тем более, что после «оттепели» Хрущева многим показалось, что страха можно больше не испытывать.
Понятно, что это было иллюзией, ведь профессионалами по таким иллюзиям было все советское руководство… Однако новые лица во главе страны все же внушали надежду на то, что хоть что-то может быть по-другому… Эта «розовая» иллюзия всегда существует — при смене всех властей. И особенно подвержены ей люди по своему складу и образованию более интеллектуальные и культурные, те, кого было принято называть полупрезрительным-полуоскорбительным советским словом «интеллигенция»… То есть люди слабые — ведь советское общество было как раз таким, где культуру, благородство и умение ясно излагать свои мысли воспринимали как слабость…
Тем не менее на кухнях и в наглухо закрытых комнатах огромных коммунальных квартир происходящие перемены обсуждались уже не шепотом, а более громко.
Интеллигенция, порой откровенно презираемая советским обществом рабочих и крестьян, мечтала о лучшем. Лучшее — означало вслух, более открыто выражать свои мысли. Такой иллюзии, как свобода, все-таки боялись, хотя и мечтали о ней. И перемены, казалось, уже витали в воздухе.
Однако, все это, конечно же, оставалось иллюзией. И дело Синявского — Даниэля стало первым тревожным сигналом о том, что никаких перемен не будет. А более образованных, умных, воспитанных и интеллектуальных людей можно было по-прежнему дразнить презрительным советским «интеллигенция». Тем более, что вежливый человек редко мог себя защитить — по той простой причине, что ему всегда казалось, будто и другие будут проявлять к нему свойственную ему самому вежливость.
И вдруг на этом фоне возникло дело о представителях этой самой интеллигенции, которые за свои произведения добровольно избрали тюрьму. Это дело обсуждала вся страна. Ведь это был невероятный прецедент для советской власти: два писателя, которые за свои убеждения были готовы идти в лагеря…
Отношение к новому руководству представителей той самой интеллигенции, которые могли и позволяли себе высказываться свободно, стало определяться в связи с делом Синявского и Даниэля. Возможно, это стало обостренной реакцией общественности на этот арест, а затем и на сам процесс и было связано с тем напряженным ожиданием перемен — к лучшему или к худшему, которое охватило либеральную интеллигенцию после ухода Хрущева.