— Ну а что вы хотите… Он творческий человек, к тому же холостяк.
«Творческие способности не оправдывают свинства в быту», — про себя подумал Емельянов, однако вслух ничего не сказал.
Дверь во вторую комнату была закрыта — к счастью, не на замок, хотя замок в двери был. Емельянов сразу понял, что это спальня. Он решительно толкнул дверь вперед. И увидел то, о чем уже просто кричала его интуиция.
Скрипач висел на трубе центрального отопления, которая проходила над окном. Лицо его было иссиня-черным. Из распухших губ вывалился прокушенный язык. В комнате стоял страшный запах. Емельянов знал по опыту, что в момент смерти от удушения происходит дефекация. В общем, ничего нового…
Судя по всему, веревку Лифшиц сплел из собственных подтяжек. Сам он был в белой майке и полосатых, в серо-синюю полоску пижамных штанах. Обуви на нем не было. На полу валялись тапочки. Выглядело все так, как будто скрипач закрепил веревку, влез на подоконник и оттолкнулся от него…
Соседка закричала. Страшный ее крик прорезал воздух. Емельянов уже знал, что после этого крика она станет биться в истерике, поэтому резко скомандовал, не оборачиваясь:
— Уберите ее!
У него не было времени успокаивать ее, а истерика мешала работать. Сотрудники подхватили соседку под руки и вывели из комнаты скрипача — скорей всего, на кухню. Началась обыкновенная оперативная работа.
Сотрудники, кряхтя, сняли тело и положили на пол. Емельянов убедился, что веревкой действительно послужили подтяжки. На комоде рядом с широкой двухспальной кроватью обнаружилась предсмертная записка. Емельянов отметил, что кровать не расстелена, однако верхнее покрывало примято, что означало — скрипач все-таки лежал.
В записке простым карандашом было написано: «Умираю сам, в моей смерти прошу никого не винить». Маленький огрызок карандаша валялся рядом на комоде. Записку предстояло отправить на экспертизу, чтобы установить, действительно ли это почерк покойного. А после вскрытия, Емельянов знал эту процедуру, дело можно будет закрыть.
Однако никто не отменял осмотра места происшествия и опроса свидетелей. Емельянов, вздохнув, склонился над покойником.
На шее отчетливо виднелась фиолетово-черная странгуляционная борозда. Даже после такой ужасающей смерти было заметно, что при жизни Лифшиц был красив — высок, худощав. У него были вьющиеся, черные волосы, опускавшиеся ниже плеч, без признака седины. Такие мужчины нравятся женщинам, и Емельянов отметил это.
Отойдя и дав возможность судмедэксперту заняться телом, он принялся осматривать комнату. Первое, что бросилось ему в глаза, это был большой чемодан из полированной коричневой кожи, обклеенный заграничными наклейками.
Он что, собирался уезжать? Емельянов нахмурился. Что-то здесь не стыковалось. Отъезд как-то не сочетался с самоубийством. Наклейки на чемодане были довольно веселые. Судя по ним, скрипач побывал во многих странах.
Емельянов открыл шкаф — там висели в основном пустые вешалки. Пара оставшихся костюмов были совсем уж обыкновенными, поношенными. Похоже, свою лучшую одежду скрипач упаковал в чемодан. То же самое касалось и обуви: в шкафу оставались только старые туфли и ботинки. В комоде возле кровати был страшный беспорядок. Емельянов подумал, что надо было бы пересмотреть все очень тщательно. Интуиция снова подала тревожный сигнал.
На тумбочке возле самой кровати лежали книги — Стендаль «Пармская обитель», сборник рассказов Джека Лондона и сборник рассказов Пришвина. Сверху — очки, еще одни в футляре. Тут же змеей свилась золотая цепочка, а рядом с ней лежал золотой мужской перстень с черным камнем.
В самой тумбочке было два довольно широких отделения — верхнее и нижнее. В первом Емельянов увидел старинные армейские часы. Также там лежал бумажник. В нем оказалась огромная сумма денег: 1800 советских рублей и 1500 американских долларов. Емельянов поневоле присвистнул: при пересчете на советские зарплаты это составляло целое состояние. Кроме того, в первом отделении обнаружился паспорт на имя Лифшица Семена Аркадьевича, который был прописан в доме на Челюскинцев и никогда не был женат…
Во втором отделении обнаружилась почти пустая бутылка из-под греческого коньяка — напитка оставалось только на донышке, половина бутылки гаванского рома и бутылка водки, в которой оставалось не больше четверти. Емельянов хмыкнул: «Хорош трезвенник». Почему-то ему сразу стало ясно, что эти напитки употреблял сам скрипач.
Возле окна, напротив кровати, стоял столик. На нем лежал футляр, в который была упакована скрипка, и портфель с нотами. Все это имело какой-то абсолютно дорожный вид. Было очевидно, что скрипач собирался взять их с собой в дорогу.