Оперативник внимательно рассматривал его. Было ему лет 40–45, высокий, широкоплечий. Темные, коротко стриженные волосы с проседью. На мужчине была рубашка в зелено-синюю клетку и серые брюки. Он не выделялся ничем особенным, кроме этих очков.
— И что же, соседи не возражали против собаки? — снова поинтересовался Емельянов, хорошо знающий коммуны.
— В первое время, конечно, возражали, — улыбнулся мужчина, — но мне по документам положена собака-поводырь. И Марсик очень умный. Он никогда никому не доставляет неприятностей. Так что им пришлось смириться. Я недолго живу здесь. Вторую неделю всего.
— И давно это у вас? — Емельянов не решился сказать «слепота».
— Несчастный случай на производстве, — ответил мужчина. — Я на заводе работал. Обожгло глаза кислотой. Теперь вот живу на пенсию по инвалидности и прохожу лечение в институте Филатова.
— Понятно, — сказал Емельянов, настроение которого испортилось от этой печальной истории. — А своего соседа-скрипача знали?
— Даже не видел ни разу, — улыбнулся мужчина, гладя своего пса по голове.
Глава 11
— Я понимаю, как вам сейчас тяжело, — краем губ улыбнулся слепой, — мне уже донесли соседи о том, что произошло. Вам надо говорить с людьми, которые не хотят говорить, и заставлять их рассказать то, что они видели, но делают вид, что ничего не видят. И хотят поскорее забыть. Либо наплести с три короба, чтоб похвастаться.
— Видели и делают вид, что не видят? — Емельянов улыбнулся в ответ. — Вы слишком грамотно говорите для заводского рабочего!
— Это иллюзия. Просто я прочитал слишком много книг.
— Книги пошли вам на пользу.
— Нет, — слепой мужчина покачал головой, — знания увеличивают страдания. Иногда мне кажется, что людям, которые не читали книг и чей мозг находится в гладком состоянии зародыша и совершенно не развит, гораздо проще жить.
Емельянов смотрел на слепого во все глаза. Было в нем что-то такое, что он никак не мог объяснить. Это была не настороженность, не предчувствие опасности — вовсе нет. Просто ему вдруг захотелось продолжать этот разговор до бесконечности, разговор, в котором, на первый взгляд, не содержалось никакого смысла. Однако он вдруг стал значить намного больше всего, что окружало его вокруг. Даже больше, чем загадочное содержание исчезнувшего чемодана.
Этот странный человек очень сильно отличался от всех. И совсем не слепотой. Было в нем необъяснимое благородство и сила характера, звучащие в тоне и уже понятные по первым словам. Этот человек был интересен. Чувствовалось, что он на все имеет свою точку зрения. И эта точка зрения очень сильно отличалась от общепринятой.
— Но вы не могли не общаться с этим человеком, с покойным скрипачом, — вдруг сказал Емельянов, немного запнувшись перед словом «покойным».
— Вы хотели сказать — убитым, а не покойным, — мгновенно отреагировал его собеседник.
— Впечатление такое, что вы просто читаете мои мысли, — невесело усмехнулся Емельянов, — а это плохо для опера.
— Расслабьтесь. Это не самое страшное, что может произойти!
— Что же, по-вашему, может быть самое страшное? — теперь Емельянова уж точно было не оторвать от этого разговора.
— Оно уже произошло. Это убийство, которое потребуют списать как самоубийство. А если вы этого не сделаете, это будет самый страшный в вашей жизни «глухарь». Висяк, который будет позорить весь ваш отдел и из-за которого вас начнут уничтожать на собраниях.
— Вы говорите так, словно разбираетесь в этом! — опешил Емельянов.
— Я же говорю, что прочитал много книг. Не обращайте внимание.
— Почему вы сказали, что это убийство?
— Интуиция. Чувствую ваше беспокойство, хотя ничего и не вижу. Если б вы были твердо уверены, что это самоубийство, вы бы так не волновались.
— У вас редкая проницательность, — усмехнулся Емельянов, — с вами опасно говорить! Но вы не ответили на мой вопрос.
— Ну конечно, я его знал. Мы разговаривали несколько раз. Он даже показал мне и описал старые армейские часы. Кстати, вы нашли их в квартире?
— Нашел. А почему он показал их вам?
— Разговорились о старине. Столкнулись на кухне. Шла передача по радиоточке об антиквариате. И я сказал, что когда-то увлекался старинными предметами. У меня даже был когда-то настоящий морской кортик 1864 года. А он пригласил меня подержать в руках часы.