К счастью, пистолет его был заряжен. Емельянов сжал оружие в руке и немного расширил щель в шкафу, откуда можно было наблюдать. В комнате появился слепой сосед. Он двигался на ощупь. Приблизился к тумбочке возле кровати, открыл ее. И положил в ящик… армейские часы.
Глава 12
Метров через десять дорога пошла под уклон. Для приморского побережья это было характерно. Склоны, холмы, камни, резкие крутые спуски, нарезанные на острые ломти скалы, торчащие из песка, — всего этого он насмотрелся достаточно, уже в первый год своего пребывания в Одессе, когда вместе с Пауком прятал контрабанду в прибрежных скалах.
На Фонтане было много таких лазеек, под холмами, в камнях — входы в катакомбы, в которых можно было запутаться, как в самом настоящем лабиринте, и никогда уже не выйти наружу. Катакомбы внушали ему мистический ужас, и он искренне недоумевал, как разбирается в них Паук.
— Неужели ты никогда не ошибался во всех этих ходах, брат? — однажды спросил он Паука, когда, после совместных обильных возлияний тот находился в отличном расположении духа.
— Конечно ошибался, и не раз, — последовал холодный ответ. — Но я ходил здесь с самого детства. Как и все нормальные одесские пацаны, свое детство я провел в катакомбах. Вечно там пропадал.
— Отец, наверное, за такое не раз надирал тебе задницу, — хохотнул он, даже не представляя себе картинку, когда кто-то может поднять руку на Паука.
— Мой отец умер до моего рождения, — в тоне Паука прозвучал настоящий лед. — Я никогда не видел своего отца. Мать одна крутилась как могла.
— Брат, прости, — он готов был провалиться сквозь землю.
— Знаешь, однажды мне было 12 лет… — Паук неожиданно заговорил откровенно, — я впервые в своей жизни переступил порог самого настоящего притона на Молдаванке. Я ведь и до того момента воровал, был знаком с серьезными людьми. Но в такое место попал впервые. И мне все думалось: если бы был жив мой отец, он надрал бы мне задницу за то, что в такие годы я хожу по таким местам… И мне так хотелось, чтобы он был! Но его не было… А всем остальным было плевать, хожу я по таким местам, или нет… Так я стал взрослым.
— Понимаю, брат, — вздохнул он.
— Поэтому про катакомбы я знаю все. Со мной не заблудишься.
И он действительно ходил по всем этим катакомбам с Пауком, раня ноги об острые обломки камней и песок. И постепенно привык к тому, что дорога к морю здесь никогда не была гладкой и ровной. Наверное, в этом был определенный философский смысл. Дорога к чему-то стоящему и важному никогда не может быть ровной.
И он должен был бы понять, что после ровной, гладкой щебенки вдруг поползет вниз косогор. Почему же споткнулся сейчас? И почему этот резкий спуск стал для него такой неожиданностью?
Ноги разъехались в разбавленном камнями песке. Он едва не упал. В лицо пахнул солоновато-сладкий, приторный запах водорослей. Море было совсем рядом. Ему так хотелось просто погулять по берегу, наслаждаясь исчезающим на глазах закатом. Но это было не только опасно — просто невозможно. Совсем. И от этого тревожное, острое предчувствие сжало его душу. Но выбора не было. Карты розданы, все игроки за столом, и надо было включаться в игру, даже если платой за это будет сама жизнь.
Он спустился вниз достаточно быстро, даже после того, как стало темнеть уже на глазах. И сверху, с холма, разглядел темнеющую глыбу — спокойную поверхность моря, от крепкого запаха которого у него, как всегда, перехватило дух. Он так и застыл бы, любуясь морем, на вершине холма. Но внизу у пыльной, словно рваной дороги, виднелись рыбацкие лачуги.
Он быстро стал приближаться к самой крайней из них, стоящей на отшибе и одной стеной, выходящей прямо на песок. И почти сразу разглядел у калитки знакомую темную фигуру.
Лицо старухи было опухшим, все в желтоватых пятнах. Он подумал, что она, видимо, пила сутки напролет, оттуда и эта одутловатость и желтизна, которую можно было разглядеть даже в сумерках. Однако все больше приглядываясь к ней, он понял, что она вовсе не старуха, наверняка ей еще нет и пятидесяти. Просто алкоголь и разгульный образ жизни состарили эту женщину раньше времени.
Как всегда, она почти по подбородок куталась в плотную шаль из тяжелого шелка, обтрепанную по краям и давно потерявшую свой вид. В ушах ее, сморщенных и плотно прижатых к черепу, качались тяжелые золотые серьги.
— Ты Дато? — Она вперила в него тяжелый, мутноватый взгляд. — Ты правая рука Паука?