Даже видавшего виды Емельянова поразила наглость и циничность такого поведения. Он уже давно понял, что в работе советских правоохранительных органов всегда присутствует двойная мораль.
Лицемерят ради официальной статистики, лгут ради социалистических правил, подделывают отчеты, двурушничают, в глаза говорят одно, делают другое, думают третье. И так всегда. При этом выкручиваются, чтобы поменьше работать, создать вид бурной деятельности на пустом месте. И так — во всем.
На подобных принципах строилась статистика, которую специально подделывали, отправляя в партийные инстанции. Но никогда еще факты не подмахивались так цинично и нагло. Невозможно было на черное говорить белое и все время закрывать глаза.
Емельянов так и сказал. Конечно, рискованно было разговаривать с начальством в таком тоне, но он просто не выдержал.
К тому же, было одно обстоятельство, о котором не знал ни следователь, ни начальник уголовного розыска, а Емельянову была известна слава Паука. Такие вещи были тайным, внутренним делом оперативников, когда не подпускали посторонних. И Емельянов знал о тайной репутации Паука.
Все было просто. Паук был единственным вором, который не стал стучать. Ничего не сказал в кабинетах уголовки. Как его ни били, он молчал. Чужое мужество даже врагам внушает уважение. А это было мужество — выдержать допросы с пристрастием и молчать. Поэтому Емельянову Паук был интересен. Можно сказать, он его уважал.
Именно поэтому ему было интересно, кто расправился с ним, потому, что такой судьбы Паук не заслужил. Емельянов был настроен найти его убийцу. И настроен серьезно. А тут — такое… Поэтому он не смог промолчать.
Начальник вспылил и снова заорал на него. Но Емельянов не обижался, потому что в этой истерике начальника он отчетливо почувствовал страх. Было понятно, что начальник боится КГБ, что приказ идет непосредственно оттуда. Давят на него, поэтому он вынужден давить на Емельянова. И пути назад нет.
Но, несмотря на то что Емельянов прекрасно понимал правду, из кабинета начальства он вышел в самых расстроенных чувствах. Невыносимо было оставаться наедине с такими мыслями и сидеть в пустой квартире. И он пошел к своему другу, который жил неподалеку.
Это был старый школьный друг. Он работал инженером на одном из заводов и жил в коммуналке. Емельянов знал, что это единственный человек, способный его понять.
Засиделись они допоздна. Пили водку. Много. Обычно Емельянов никогда не напивался сильно и всегда старался себя контролировать. Но тут он потерял меру. Кое-как добрался домой в полночь и свалился мертвым. Утром же вернее будильника его подняла жутко болевшая голова, превратившаяся в сплошной, раскаленный шар. Боль пульсировала в каждой точке черепа и выворачивала наизнанку все нутро. Было невыносимо сопротивляться этой дикой муке.
Наглотавшись таблеток, Емельянов кое-как поплелся на работу. Там его уже ждал сюрприз. Вся группа была в сборе.
— Где тебя носит? — налетел на него кто-то из оперов. — С утра начальник телефон обрывает, все тебя спрашивает, рвет и мечет.
— Да говори толком, — застонал Емельянов, для которого слово было подвигом. — Что стряслось?
— Жмурик на одном из заводов на Пересыпи. В 6 утра обнаружил ночной сторож, когда обходил территорию.
— Какой завод? — Емельянов старался соображать.
— Да хрен его знает! Рядом с Жеваховой горой. С него эту гору видно, с территории. Жмурик возле складов лежал, далеко от главных ворот.
— Что за жмурик? — поинтересовался Емельянов, кляня на чем свет стоит неведомого покойника — потому что невозможно было придумать что-то хуже, чем с похмелья осматривать труп.
— Вот! Это и есть самое интересное! Жмурик специально для тебя, — рассмеялся его товарищ, — Дато Минзаури. Правая рука Паука.
— Что?! — Хмель, апатия, тошнота, даже головная боль — все слетело мгновенно, словно по мановению волшебной палочки. — Как опознали?
— У него в кармане паспорт лежал. Да и лицо не изуродованное. Опознать можно.
Емельянов первым забрался в машину, стараясь убедить себя, что он предчувствовал такое развитие событий. Было ясно, что тот, кто избавился от Паука, избавится и от его верного ассистента, правой руки, посвященного во все то, что знал Паук.
Было начало десятого утра. Завод работал вовсю. Смена начиналась в восемь, и в то время, когда оперативный уазик въехал в ворота со стороны переулка, уже вовсю громыхали станки, а к складам ездили рабочие с тачками, загруженные какой-то металлической арматурой.