— Склад в конце двора, это на самом краю территории, — рядом с ними семенил пожилой сторож, тот самый, который нашел труп.
Впереди еще только виднелись выкрашенные синей краской ворота склада, а Емельянов уже не мог здесь дышать. Он буквально чувствовал, как у него прямо огнем горит грудь!
— Что за вонь такая? — обернулся он к сторожу. — Это завод так воняет? Падалью…
— Что вы! На заводе с металлом работают, — будто возмутился сторож, — а это мясокомбинат воняет. Здесь, неподалеку. У них дальше по переулку склад есть. Вот там. Отходы плохо утилизируют.
— Кошмар какой-то! — Емельянов передернул плечами. — В жизни больше не прикоснусь к колбасе!
— Отстал ты от жизни, Емельянов, — фыркнул кто-то из его коллег, — колбасу делают из туалетной бумаги и крахмала. А падаль идет на мясные консервы и само мясо.
Переговариваясь так, подошли к концу двора, где возле стены склада, чуть поодаль от запертых ворот, на спине, ровно, лежал человек. И, едва они подошли, Емельянову все стало ясно.
На земле действительно лежал Дато Минзаури. Тот самый вор, которого Емельянов допрашивал несколько дней назад.
Лицо Дато было белым как мел, словно из тела разом слили всю кровь. Одет он был щегольски: красная нейлоновая рубашка и фирменные джинсы «Ливайс». Кроссовки — по виду поддельные, сделанные местными фирмачами под «Адидас». Рядом, на земле, лежал велюровый черный пиджак. Он был не брошен, а аккуратно сложен.
Емельянов поморщился. Дато был одет дорого, но абсолютно безвкусно. Сразу было видно, что у него не было ни вкуса, ни воспитания. Опер взял в руки пиджак, достал паспорт, носовой платок, пахнувший мужским одеколоном, расческу. В другом кармане лежал бумажник. В нем было 500 советских рублей. Деньги у воров водились всегда.
Возле тела тут же стал колдовать эксперт. Емельянов внимательно наблюдал за его действиями — потому что в этот раз ему не повезло.
На вызов приехал второй судмедэксперт — пожилой, высокий, громогласный, с копной пушистых седых волос. Тот самый тип, с которым Емельянов не раз сталкивался и на чьей совести было немало фальшивых заключений.
Труп он осматривал поверхностно, с брезгливой гримасой на лице, которую Емельянов всегда не мог понять. Наконец оторвался от тела и повернулся к оперу.
— Предположительно, смерть наступила между 2 и 4 часами ночи, — сказал он, — точнее покажет вскрытие.
Емельянов смотрел, как тот стал складывать инструменты в свою сумку. Даже он, не медик, понимал, что тело осмотрено кое-как. Почему-то только сейчас Емельянов вспомнил, что фамилия этого эксперта Грищенко, зовут вроде Евгений Иванович. Странно — они вместе работали не раз, а он никогда не называл его по имени и отчеству.
— Какая причина смерти? — спросил Емельянов.
— Потеря крови, — Грищенко поднял вверх правую руку Дато. — Вот его запястья, видите? Ваш красавец перерезал себе вены! Судя по всему, он покончил с собой.
Не веря своим ушам, Емельянов быстро опустился на колени рядом с трупом. Поднял руки. Оба запястья были исполосованы странными шрамами, напоминающими перевернутый крест. На рубашке покойного Емельянов разглядел капли черного воска.
От губ покойника исходил сладковато-приторный запах, в котором опытный опер сразу почувствовал знакомые нотки.
— Ему дали опиум, настойку опиума, — сказал Емельянов, — и если он был одурманен наркотиком, как он мог нанести себе такие точные раны?
— Ничего не знаю, — Грищенко пожал плечами.
— Кровопотеря от таких ран должна была быть большой? — спросил, хмурясь, опер.
— Огромной! — с пафосом ответил эксперт.
— Где кровь? — Емельянов резко встал с колен. — На земле — где кровь?
— При чем тут это? — Грищенко скривился.
— Самоубийство?! — Емельянов сжал кулаки от злости, теперь это слово действовало на него, как красная тряпка на быка. — Покончил с собой?! На земле где кровь? Нет ни одного следа крови! Ни капли!
— Это не мои проблемы! — нагло заявил Грищенко.
— Его привезли сюда уже мертвым. Привезли, скорей всего, на машине, двое, так как он достаточно тяжел. А перед тем, как резать, одурманили настойкой опиума. Он был вообще в отключке. Как он мог покончить с собой?
— Я сказал, дальше — ваше дело, — Грищенко стал пятиться.
— А раны? Порезы очень глубокие. Два глубоких надреза крест-накрест. Это вообще не похоже на почерк самоубийцы! У самоубийц чаще всего дрожат руки. Они наносят много мелких надрезов. Но не два глубоких и ровных.