— Поэтому Анатолий не стал ее искать?
— В общем, да. С наркоманкой связываться — себе дороже. Он же таскался по всем этим тусовкам, видел, что это такое. И еще он уезжать собирался в Израиль. Поэтому не стал ее искать. Но я вспомнил сегодня и решил позвонить.
— Спасибо. Это ценная информация, — Емельянов сделал пометку в блокноте.
— Мне показалось, что это важно и вы должны знать.
— Церковь Сатаны? — хмыкнул Емельянов.
— Церковь Сатаны, — вздохнул Стеклов.
— Чего только не придумают эти наркоманы! Как она выглядела, Анатолий не говорил?
— Говорил. Сказал, что у нее изумительная фигура. Она высокого роста. Длинные темные волосы, прямые. Только вот глаза… Самый тяжелый момент…
— Что глаза? — не понял Емельянов.
— Сказал, что глаза оставляют очень странное впечатление. Пустые, будто сделаны из стекла, и смотрят в одну точку. Ему было жутковато в них смотреть.
— И все равно он в нее влюбился!
— Влюбился, — вздохом подтвердил Стеклов, — это же Толик. Он все очень необычное любил.
В филармонии шла репетиция оркестра, и Емельянову пришлось ждать, пока освободится дирижер. Поэтому он пошел прямо к директору. Но того на месте не оказалось. Вместо директора его принял парторг.
Глава партийной организации всегда был самым важным в любом месте человеком. Этот не был исключением. Кабинет парторга был побольше директорского да и устроен был гораздо богаче. Сам парторг и манерой держаться, и словами, и взглядом оставлял впечатление чиновника, гораздо более важного и наделенного властью большей, чем директор.
— Я помню этого скрипача, — он поморщился на вопрос Емельянова, — неблагонадежный контингент! Его бы следовало выгнать с работы, если б за него не заступились самым возмутительным образом! Вы знаете, что он собирался уехать на запад?
— Он не подавал документы на выезд, — Емельянов давно уточнил этот момент.
— Не важно! Все равно смотрел в другую сторону. Избаловали его. Хорошо, что я вовремя провентилировал этот момент.
— Каким образом? — нахмурился опер.
— Поднял на общественном собрании вопрос о том, что в оркестре не должно быть привилегий и льгот! У нас все равны, все артисты и музыканты одинаковы. С чего вдруг этот возомнил, что он лучше всех остальных?
— Но победы на международных конкурсах… И талант…
— Талант — поповское слово, абсолютно не социалистическое понятие, и в Советском Союзе не существует! — пафосно ответил парторг. — К счастью, руководство вовремя прислушалось к моим доводам и разжаловало этого выскочку, который, кстати сказать, даже не был коммунистом!
— Как его разжаловали, каким образом? — Емельянов сжал губы.
— Понизили в штатном расписании. Теперь он значился не как солист, а как артист второй категории.
— Второй категории? — Емельянов не поверил своим ушам. — Ему же лучшие театры Европы аплодировали!
— Так то Европа. А в Советском Союзе он артист второй категории! И ничем не лучше всех остальных.
После окончания репетиции дирижер пригласил его в свой кабинет — маленькую комнату без окон, где едва вмещался письменный стол, на котором было очень много листов с нотными записями.
— Я знаю, что вы расследуете смерть Семы, — сказал дирижер, — нам всем очень его не хватает. Я хочу, чтобы прежде, чем мы продолжим разговор, вы послушали кое-что.
Откуда-то из-под стола дирижер извлек проигрыватель и поставил пластинку. Комната наполнилась звуками скрипки. Но что это были за звуки!
Емельянову казалось, что это рыдает его душа. Никогда он не слышал ничего подобного. В скрипке словно звучало множество голосов, которые открывали двери в такие небесные дали, где играли самые яркие краски мира, и божественные звуки были голосами светлых ангелов, никогда не существующих на земле. В один момент скрипка рыдала и плакала, а затем в ней звучала такая искренняя, светлая радость, что мир представал огромным светлым облаком, полным бескорыстной и великой любви.
Емельянов даже и подумать не мог, что в жизни могут существовать такие звуки. И ни за что бы не поверил, если б не знал сам, что звуки эти издает одна скрипка — скрипка, к которой прикасались человеческие руки! Эти звуки перевернули всю его душу, и Емельянов уже не понимал, на каком находится свете.
— Это последняя запись Семы, — сказал дирижер, — за два месяца до его смерти. Запись была сделана во Франции.
— Это было… невероятно, — выдавил из себя Емельянов.