Он раскачивался на кровати, слезы лились из-под закрытых век.
– Да переводите же вы! Что замолкли? – Молодой человек чуть было не ущипнул Фишбейна. – Ну, что он поет?
– Это молитва, – ответил Фишбейн. – Он обращается к Богу, который знает о нем все, и просит Его защиты.
– Сидел бы он лучше в своих этих… джунглях… Товарищ Потемкин! – злобно обратился молодой человек к одному из врачей. – Как, по-вашему, по-медицински, можно ли товарищу Робсону лететь обратно в Соединенные Штаты Америки, когда он в таком состоянии?
Доктор покачал лысой головой:
– Товарищ Верховенский, я затрудняюсь ответить прямо. Лететь, конечно, можно, но товарищ Робсон находится, так сказать, в стадии острого психического расстройства, сопровождаемого бредом и, возможно, даже галлюцинациями. Мы рекомендовали бы ему стационар…
– В больницу ложить? Вот такого в больницу? Да все пациенты сбегут!
– Тогда мы с коллегами просто не знаем… Тогда пусть летит, но на ваш страх и риск. И нужно бы доктору с ним полететь…
Верховенский подозрительно покосился на него:
– Еще к нему доктора? Это уж слишком!
Робсон перестал петь и теперь тихо, не открывая глаз, плакал на кровати.
– Вы сами же видите, Петр Степаныч… – сказал очень грустно Потемкин. – Прямой кандидат в нашу Кащенку. Гастролей, конечно, не сможет продолжить.
– Какие гастроли? – Петр Степаныч сжал кулаки. – Еще хорошо, что на елке в Кремле такого не выдал! Детишек заиками мог нам оставить! Сейчас я свяжусь с «Москонцертом», закажем билеты, и чтобы ноги их…
– Тогда бы уж лучше скорее, – выразительно расширив глаза, сказал доктор. – Поскольку он может продолжить попытки…
– А я вам скажу, в чем тут дело! – весь вспыхнул вдруг Петр Степаныч. – Сейчас пропаганда, конечно, начнется! Сейчас они там свои пасти раскроют! Наточат клыки» Я бы их… Товарищи! – Он обратился ко всем, кто был в комнате. – Сейчас мы столкнемся с враждебными сплетнями! Начнут утверждать, что товарища Робсона у нас здесь склоняли к каким-то поступкам… Ну, много чего можно наговорить! Что мы обработали нашего гостя, хотя ничего даже близко и не было! Он был другом нашей страны и останется! – Петр Степаныч скосил глаза на отстраненного, горько плачущего артиста. – Поправится – снова приедет к нам петь. А я вам сейчас объясню, что случилось. И если кто спросит, то вы должны знать… – Он быстро, как кот, облизнулся: – Агент ЦРУ был вчера в ресторане. За ним наблюдали. Хотя не смогли, так сказать, обезвредить. Мы подозреваем, что он бросил яд в стакан дорогого советского гостя. Специальный наркотик. Широкого действия. Ведущий к ужасным последствиям. Вот специалист сможет все объяснить. – Он размашисто ткнул пальцем в доктора Потемкина.
– Товарищ Верховенский очень верно сформулировал причины произошедшего здесь эпизода, – слегка сморщившись от напряжения, сказал доктор. – Мы уверены, что агент использовал препарат фенметразин, недавно открытый западной медициной. На Западе, и в частности в США, очень увлекаются этим препаратом, и мы должны сказать, что это грозит полным разложением западному обществу. Товарищ Робсон был приведен в состояние помрачения сознания, и ему предстоит нелегкий путь восстановления своих прежних способностей.
– Да, именно так! – перебил Верховенский. – Мы сделаем в прессе заявление об отмене гастролей и проводим товарища Робсона обратно в США, где он обратится за медицинской помощью, в которой, как мы надеемся, ему не откажут его «хозяева».
При этом хлестком слове он скривил рот и опять покосился на артиста возбужденным розовым – глазом.
Фишбейн схватил его за локоть:
– Вы действительно собираетесь отправить всю группу обратно в Нью-Йорк?
– А вы что, хотите остаться? – съязвил Верховенский.
4
Не отвечая, Фишбейн бросился к лифту. Если ее сейчас не окажется в номере, что делать тогда? Номер был пуст. Он сел на развороченную постель, пальцы его наткнулись на что-то. Шпилька. Она выпала, когда он сорвал с нее шапочку. В холле гостиницы почти никого не было. Женщина в фирменной блузке, на которой была приколота бумажная полоска со словом «администратор», что-то аккуратно вписывала в толстый журнал.
– В моем номере только что была гостья, – сказал он, слегка задохнувшись. – Куда она делась?
Администраторша повела на него выпуклыми серыми глазами.
– Какой у вас номер? – спросила она безразлично.
– Четыреста первый.
Она сжала губы.
– Конечно, я знаю. Мистер… – Она заглянула в журнал: Нарышкин-Фишбейн?