Имя Женщины
Имя женщины.
Шестьсот лет спустя она вернулась в Рим.
Был август, жара загоняла туристов в фонтаны, а полицейские со свистом вылавливали их оттуда. На лицах скульптур застыло выражение глубокой скорби и суровой покорности судьбе: вода была вокруг, но они не могли зачерпнуть ее и напиться, а лишь изрыгали из пастушьих рожков, ртов, кувшинов и брызгали ей из-под каменных копыт своих коней.
Она купила мороженого и села в душной тени небольшого кафе. Облизывая тут же потекшие разноцветными слезами холодные шарики, она, чуть прикрыв глаза, смотрела на город, плывший перед ней в дрожавшем от жара воздухе. Ей хотелось совместить картинку шестивековой давности с тем, что она видела сейчаc.
Это было легко. Улица, по которой торопились пешеходы, послушно разрешила воскресить призрачную толпу обезумевших фанатиков. Тело навсегда запомнило каждый прыжок телеги на мостовой, и в ушах до сих пор звучали вопли ненавидевших ее людей.
Держась за стальные прутья клетки, она думала о том, что на этот раз ей не уйти от смерти, и была даже рада, что завершит свой путь в Риме. Была в этом ирония положений, которой она удивлялась, несмотря на неизбежный животный страх, который старалась подавить. Вечность, прерванная в Вечном городе. Ее убьет церковь. Высшее наказание будет прервано человеком. Бесконечный путь завершится жирной точкой площади.
Жаль было только одного: толпа не знала, кого собиралась казнить.
Когда инквизиторы подвергли ее осмотру и монахини со страхом отскочили от ее обнаженного тела, крестясь и дрожа, она на мгновение испытала облегчение. Сейчас они поймут, кто перед ними. И больше не будет тайны. Но они так и не поняли. Из-за отсутствия того, что было дано каждому человеку с рождения, ее посчитали демоном. Прежнее обвинение в колдовстве было снято. Ничего не надо было больше доказывать, и ложь "свидетелей" была более не нужна. Ее даже не пытали, выжимая из криков боли признания. Зато заперли в клетке, опасаясь, видимо, что во время пути на казнь она превратится в демона с кожаными крыльями и скроется, спалив полгорода.
Шедшие рядом с ней монахи пели стройными голосами, перекрывая шум толпы. Они косились на нее в ужасе: им уже была известна ее тайна. И они тоже не догадались о правде.
Если б монахи знали, кому так яростно желали сгинуть в пламени костра!
С материнским всепрощением взирала она на толпу с высоты телеги. "По крайней мере, я всегда была с вами. Скольким из вас я вытерла слезы? Скольких лбов коснулась своей ладонью? Я все равно вас люблю!"
Хрустнув вафельной стенкой рожка, она невидящим взглядом уставилась на улицу. Из Рима она мысленно перенеслась в другой город и поежилась, вспоминая ледяное дыхание Сталинграда и вес окровавленного солдата на своем теле.
Она ползет, привязав его к себе на спину, потому что подняться нельзя - кругом огонь. Колени в вытянутых рейтузах зудят от боли и холода, тулупчик весь исковеркан льдом. Сама не понимая, как ей хватает сил двигаться, она с тупым упрямством машины ползет в часть.
А солдат дышит ей в ухо и шепчет:
- Оставь меня, сестренка, оставь!
Солдаты... Не понимали они, откуда в этой тощей рыжей девчонке столько силы и воли. Она вытаскивала их из самых горячих точек и несла на себе. Каждая спасенная жизнь означала победу над смертью. Или отсрочку. Ей доставляло радость хранить биение их сердец, но спасти всех было невозможно, и иногда она беспомощно оглядывалась вокруг себя, борясь с желанием заорать:
- Хватит! Остановитесь! Не убивайте друг друга!
Но уже давно она поняла, что для них родство не значит ничего, брат будет убивать брата вечно, из века в век. И, молча отталкиваясь ото льда локтями и коленями, ползла вперед, даже когда солдат умолкал и его дыхание не согревало щеку.
Было невозможно сосчитать, сколько войн она проползла на коленях, борясь за жизнь детей, что убивали друг друга вокруг. Она приходила на помощь ко всем, не разбирая, кто прав, а кто виноват. Она знала, что виновата во всем она одна.
Замерзнув от мороженого и воспоминаний, она вышла на солнце и медленно двинулась по улице мимо стеклянных витрин модных магазинов, откуда с невозмутимостью, которой позавидовали бы статуи, смотрели пластиковые манекены.
Сердце всегда звало туда, где страдали и плакали люди. И еще, сердце вело туда, где на свет появлялся Он.
В отличие от нее, он рождался и умирал, а душа его не помнила ее, и всякий раз она начинала с начала. Эти бесконечные встречи и расставания, его новое тело, иные глаза, поначалу чужая улыбка... Она так и не могла к этому окончательно привыкнуть.
А потом терять его... Он умирал и уходил всякий раз по-разному, и каждый раз это было неожиданно и больно. Иногда казалось, что она жила в одиночестве, а он лишь изредка навещал ее, представляясь другим именем, словно играл новую роль. Визиты были коротки, и после оставалась только боль.