И все же, отречься от него она не могла. Пусть они были наказаны так жестоко, но в этом наказании были вспышки радости и счастья, за которые она готова была платить горькую цену.
Он был счастливей: ничего не помнил, ничего не знал, ему было каждый раз в новинку то, что она ему рассказывала. И она принимала его на себя, словно еще одного ребенка, и несла, пока не приходил его час ее покинуть, оставив на полпути с пустыми руками и растерянным взглядом.
Когда он спрашивал, что бы ей хотелось забыть из того, что пережила, она отвечала:
- Прежних тебя... - и улыбалась с толикой боли в серо-зеленых глазах.
- А детей? - спрашивал он и тут же жалел, что заговорил об этом, так вспыхивало в ее глазах море горящих слез.
Она помнила каждого ребенка, которому дала жизнь. По крайней мере, ей хотелось верить, что она помнит тысячи маленьких сморщенных лиц, которые с нежными прикосновениями времени разглаживались и взрослели, а потом, по вине жестоких пощечин все того же времени, опять морщились и застывали навсегда. Она любила их и уже давно привыкла узнавать родные лица и черты в толпе прохожих. Она плакала от счастья, прижимая к груди младенца, помогая ему найти набухший сосок, хоть и знала, что увидит его смерть, но давать жизнь было наслаждением, которое не смогли бы отобрать и тысячи орд демонов. В этом была ее сила, и никто кроме нее не мог дарить жизнь столько сотен раз с самоотдачей и радостью, несмотря на боль и страдания.
- Ни одного, - выдыхала она.
Он утыкался лицом в ее живот, упивался ее запахом, переплетал свои пальцы с пальцами этой прекрасной, уставшей, любящей, вечной женщины. Искал и не находил ямочки, где хранится узелок жизни. Она особенная, даже в этом.
- Даже когда они поворачиваются против тебя?
- Любая мать рано или поздно испытывает несправедливость материнства.
Она не единственная, кого унижали, оскорбляли, гнали собственные дети, когда помощь была уже не нужна. Но от этого она не переставала любить их, заботиться, гордиться ими, оплакивать и бесконечно восхищаться их судьбами. Прощать. Просить прощения. Она старалась быть хорошей матерью, казалось, так она заслужит прощение за грех, о котором ни один из них не помнил. Но никогда не удавалось добиться прощения у самой себя.
Да, она помнила каждого, кто родился и умер у нее на руках. Пожалуй, это в наказании было самым страшным. У нее самой никогда не было матери, но она старалась быть матерью для всех.
Она шла по Риму и фотографировала маленькие закоулки, дворцы и балконы, цветы, людей, птиц и солнечный свет. Иногда она останавливалась, рассматривала отснятое и двигалась по городу дальше.
В душе, как всегда перед новой встречей с ним, царили неуверенность и страх.
Понравится ли она ему? Всякий раз предсказать, чем закончится их встреча, было невозможно. Иногда он словно узнавал ее, с первого взгляда понимал, что именно о ней он грезил ночами, а иногда приходилось очаровывать его, прежде чем объяснить, кто она и почему они будут вместе.
Кто он теперь? Как выглядит? Чем занимается? Как долго они будут вместе? Сердце вело ее по городу, но она не знала, в какой момент встретит его.
Неуверенность все больше заполняла сердце, украдкой, она разглядывала себя в отражении витрин, проводила рукой по волосам, размышляла, с извечным женским сомнением, о том, верно ли выбрала именно этот сарафан для первой встречи.
Спустя некоторое время, он просил рассказать какие-нибудь истории из ее жизни. За годы и столетия их накопилось много, но она обычно вспоминала только три из них: как ее везли на казнь в Риме и он спас ее, устроив пожар прямо во дворце, выходящем на площадь (она никогда не рассказывала, что ему это стоило жизни); как она поняла, что ее вина будет вечной и расплата тоже, и, ощутив дыхание бессмертия, не восприняла его только как кару, но и как величайший подарок, ведь она могла теперь дарить жизнь бесконечно; и с каким удовольствием пробовала новые вещи, придуманные людьми.
"Когда у тебя впереди вечность, воспринимаешь мир иначе, чем когда знаешь, что время твое всегда на исходе.
Ты не убиваешь. Просто знаешь, что переживешь этого человека и считаешь его временной помехой.
Ты не крадешь. За столетия ты успел испробовать многое и довольно спокойно относишься к деньгам. Они - не богатство и не нищета, а лишь доступ к необходимым вещам.
Ты не спешишь. Все приходит вовремя.
И не опаздываешь. Нельзя позволить человеку потерять из-за тебя хоть минуту жизни.
Ты не лжешь - правда всегда всплывает на поверхность со временем.
Единственное, что влечет тебя - знания и любовь".
Всякий раз думая об этом, она вспоминала, как впервые села за руль автомобиля. Влюбленный в нее Чарли раскрутил рычаг мотора, и она радостно вскрикнула, когда машина проснулась, вздрогнула под ней и заворчала. Это ощущение живого механизма было новым, и детский восторг полностью захлестнул покрытое шрамами сердце. Она никогда не была ребенком, но детские чистые эмоции и любопытство прикосновения к новой вещи не переставали радовать ее. Именно пробуя впервые новое, она чувствовала себя молодой, легкой, с плеч слетала пыль столетий, и с визгом восторженного подростка она прыгала с моста, чтобы повиснуть головой вниз на упругом тросе, или с улыбкой прислушивалась к шлепающему шуму первых печатных станков.
Так, перемежая счастливые воспоминания с грустными, наслаждаясь каждым мгновением в Риме и готовясь к волнительной встрече, она вышла на площадь и среди сотен лиц, голосов, силуэтов и теней увидела спину того, с кем проведет в радости ближайшие годы.