— Ночью? — внезапно вклинился в разговор Тенгфен. — Господин Мартен прав, нам всем надо отдохнуть. А ехать ночью — плохая затея. И я тому пример. На меня напали бандиты, ограбили. К тому же тут кругом обрывы. Да и зверьё со счетов не стоит списывать.
Упоминание зверья и бездонных обрывов окончательно убедили всех не рисковать, а найти безопасное место и там переждать ночь.
И такое место вскоре обнаружилось. Среди серых, поросших мхом, скал обнаружилась небольшая расщелина, в которой можно было укрыться, развести огонь и в случае необходимости даже переждать дождь.
Путники распрягли лошадь и быстро начали обустраиваться. Тенгфен с Мартеном насобирали валежника и развели небольшой костерок. И только когда путники сели вокруг огня, они почувствовали, как сильно устали от продолжительного и изматывающего пути.
Ночь спустилась в расщелину быстро. Плотная, чёрная, она окутала округу и даже свет от костра не мог пробить её, словно уперевшись в стену.
Булька тут же уснул, едва расположившись в ногах Мартена. Следом засопел Тенгфен.
Веики ещё некоторое время задумчиво смотрела на языки пламени, размышляя о причинах, из-за которых путники теперь тут оказались. Мартен хотел заговорить с девочкой, но пока маялся в потугах найти подходящую тему, лисёнок задремала, уткнувшись носом в волосы. Как следует отругав себя за мнительность, Мартен тоже лёг.
Но сон упорно не шёл.
Мальчик ворочался с одного бока на другой, думая обо всём на свете сразу и ни о чём конкретно. Усталость душила, сдавливала мышцы, но что-то не давало расслабиться и отдохнуть. Мысли? Да, наверное, они. А ещё вопросы. Тысячи вопросов, ответов на которые не было.
В очередной раз перевернувшись на другой бок, мальчик вдруг начал медленно проваливаться в мягкое тепло дремоты.
Раскинув широкие кожистые крылья, к лежащему бесшумно метнулась черная тень, но Мартен её уже не видел — он крепко спал.
Уперев руки в широкий пояс из обычной холщовой ткани, Уэн стоял на перевёрнутой телеге и смотрел на собравшихся. Цепкие чёрные глаза, едва пробившиеся усы, рубленый лоб, острые скулы. Детская наивность и чистота ещё не полностью выветрились с лица Уэна, но уже начала преобладать резкость черт, стала заметна каменная грубость, присущая мужчинам и воинам.
Грудь парня сжимал яростный восторг, восторг первой действительно настоящей победы. Первой, но не последней. Время пришло. Его время. Всё сейчас благоприятствует успеху, а значит всё задуманное получится и всё сделанное до этого момента, в том числе и его отцом, было сделано не зря.
Столпившийся народ внимал каждому слову парня и на каждую фразу реагировал одобрительными возгласами. Все присутствовавшие чувствовали невероятную мощь происходящего, такую, что казалось ещё чуть-чуть и побегут среди толпы искры.
Недовольство зрело давно. Словно чирей на заднице, оно воспалилось и вспухло, но никто не мог, — или не хотел, — лечить его, решив видимо, что всё пройдёт и так. Не прошло. С каждым годом оно становилось только больше, больше и больше. А теперь, едва Император забеспокоился, решив посмотреть, что же всё-таки там происходит и раздвинул одежды дабы узреть, как этот нарыв не выдержал, с треском лопнул и потёк.
Но, тем не менее, вместе с новой болью, прорыв этот принёс ещё и облегчение. Злость и ярость, копившиеся множество времени, ушли, уступая месту триумфу.
Нельзя останавливаться — это Уэн знал точно. Ни в коем случае нельзя. Этот нарыв пройдёт, излечится, ведь гной весь вышел. Зарубцуется. Но будут и другие нарывы. Гораздо больнее и горячее. И излечить их на поздних сроках будет не так легко, а может и вообще невозможно. Значит пора действовать прямо сейчас.
Уэн вдохнул пьянящего воздуха, чувствуя, как аромат трав и свежей пролитой крови кружит голову, и начал говорить.
— Когда они позорно сдались врагам и подписали Договор о Перемирии, обесценив тем самым жертвы тысяч людей, наших братьев и сестёр, отцов и матерей, которые стояли до конца, не жалея собственных жизней — мы покорно молчали, потому что боялись.
Толпа крестьян, вооружённых кто чем — вилами, копалками, граблями, — одобрительно закивала головами.
— Когда они повысили земельный налог для земледельцев и задушили поборами простой народ, не смотря даже на то, что у нас и так не было денег, ведь каждый медяк уходил на покупку семян у них же — мы покорно молчали, потому что боялись.
Ещё больше одобрения зазвучало в ответных голосах крестьян.
— Когда лихорадка стала косить наш скот, и пришёл голод, они не помогли нам, — мы промолчали, потому что боялись их гнева.